tokyo

Намджун после изнурительной прогулки пытается заснуть, но не может. Такое чувство, будто что-то упорно ему мешает, не давая провалиться в сон. Он не перестаёт думать о друзьях, дожде и том красивом парне. О будущем, настоящем и прошлом, каким бы оно ни было. Засыпает Джун лишь на мгновение и вновь открывает глаза от какого-то толком неясного кошмара. И так продолжается если не всю ночь, то больше половины, а к утру он и вовсе бросает эту бессмысленную затею, сомкнув руки на животе в замок и наблюдая за наступающим рассветом.

I can't sleep. Homesick.

Лишь к пяти часам у него получается задремать минут на двадцать, после чего он, усталый и, стоит признать, слегка раздражённый, отбрасывает одеяло в сторону и свешивает ноги с постели. Оказывается, что шея и левое плечо затекли, заставляя его разминать их следующие пять минут, пальцы три раза хрустнули и угомонились, а голова проявила ярое желание не работать. Странно. Такое с ним случалось крайне редко, и обычно он спал крепко, ясно и счастливо, но в эту ночь что-то, по-видимому, пошло не так. Он заканчивает разминать шею с плечами и заваривает себе кофе, попутно ополаскивая лицо водой из кухонного крана. Через пять минут он залпом выпивает чуть больше половины чашки свежего вязкого напитка, набрасывает на себя потёртые, почти выцветшие джинсы, чёрную водолазку, лёгкую белую ветровку и, укладывая волосы под кепку, выходит из отеля. Погода со вчера, впрочем, изменилась не сильно. Ким оглядывает знакомый мрачный пейзаж, считает шаги и думает, куда можно пойти. Ровно через шестьдесят шагов появляется мысль о картинной галерее, и он, недолго думая, направляется туда. К галереям он питал особую страсть ещё с самого раннего детства, да и погода намекала побыстрее укрыться в любом ближайшем здании, норовя в любую секунду послать на землю первые ледяные капли. Он вваливается в помещение и вдыхает особенный, присущий только таким местам запах. Запах пыли, искусства и чего-то ещё. Идёт вдоль картин разной давности — средневековых и совсем-совсем современных — и внимательно их рассматривает. На одной изображено действительно что-то абсурдное, и он в попытке как-то это осознать, хотя, несомненно, осознать у него, скорее всего, не получится, останавливается близ неё. Он смотрит, буквально не отрываясь, и кажется, что она постепенно гипнотизирует его. Гипнотизирует насколько, что он не замечает стоящего рядом человека, хотя он не может с уверенностью сказать, находился он тут всё это время или же только подошёл. Он без особо интереса поворачивает голову в сторону и натыкается на идеальный профиль, а в его владельце, спустя каких-то две секунды признаёт вчерашнего парня из толпы, что всё-таки смог зацепить его внимание. — Наверное, — сам не понимая, когда, начинает он, — с моей стороны это будет неэтично, но у вас очень красивые глаза. Незнакомец не обращает на него внимания и безразлично кидает в ответ: — Откуда вы знаете? Может, я уродлив внутри. — Может, — пожимает плечами Джун, — но глаза у вас по-прежнему красивые. Парень несколько изумляется и, наконец, поворачивает голову. — И всё же. Что, если я разрисовываю краской из баллончиков городское имущество? Или ставлю подножки старушкам, переходящим дорогу? Он возмущённо надувает блестящие непонятно от чего — блеска или специфичного света в здании — губы и уставляется прямо внутрь Намджуна своими такими же блестящими, прищуренными и до пугающего глубокими глазами. Киму кажется, что в них находится всё и ничего одновременно: зелёные поля, густые сосновые леса, прозрачные изумрудные озёра и в то же время полное их отсутствие, вопиющая противоположность, поглощающая всё живое пустота. — Мне, в общем-то, всё равно. До баллончиков мне никакого дела нет, и я никогда не слышал, чтобы старушкам, переходящим дорогу, подставляли подножки, — спокойно отзывается он, стараясь более не давать никаких комментариев, хоть как-то касающиеся его чарующих глаз. — Наверное, подставляют, — сомневается незнакомец, — но я, если честно, и сам не слышал. На этом их разговор незаметно затихает. Парень шагает дальше, будто бы никакого Ким Намджуна с его сомнительными и неуместными комплиментами сейчас не было, а Джун шагает прямо за ним. И даже не из-за того, что просто хочет, а потому, что ему в любом случае нужно было бы пройтись вдоль стены, чтобы увидеть все висящие на ней творения. Не даром же он пришел именно в картинную галерею. Они проходят несколько таких же, как и та, что пытался в самом начале осознать Намджун, произведений искусства и абсурда и, почти одновременно засовывая руки в карманы, уставляются на картину с морем. Чудно. Джун очень любит море. — Когда долго смотришь на море, начинаешь скучать по людям, а когда долго смотришь на людей — по морю, — цитирует он своего любимого писателя и едва заметно улыбается. Парень оборачивается на него и изумляется ещё сильнее, чем раньше. — Любите одиночество? — тут же спрашивает Ким, не вкладывая в этот вопрос ничего, кроме того, что хотел вложить. — Просто вы пришли один. — Я не люблю одиночество, — бросает он ответную цитату прямо в лоб Намджуну. — Просто не завожу лишних знакомств, чтобы в людях лишний раз не разочаровываться. Тот усмехается и переводит взгляд с его довольного лица обратно на картину. — Читаете Мураками? — спрашивает незнакомец спустя несколько мгновений. — Да, — коротко отвечает Джун, но со временем, посчитав, что этого недостаточно, дополняет свою фразу. — Он — мой фаворит среди писателей. — Интересно, — только и бросает парень, вновь предаваясь рассматриванию очередного шедевра. Больше они, к сожалению, разговор ни про старушек, ни про писателей не заводят, и Намджун как-то странно даже для самого себя неуверенно топчется на месте, исподтишка поглядывает на его широкие элегантные плечи и жалобно провожает его взглядом, когда он, так ничего и не сказав, направляется к выходу. Ким выжидает несколько минут и направляется туда же. Когда он выходит из галереи, будто бы смотрит на мир новыми глазами, имеет новые мысли и новые представления о нём. Дождь по-прежнему идёт, но теперь не кажется чем-то негативным. Дождь — это просто дождь, говорит он себе и успокаивается. Почему он вообще должен его расстраивать? Он доходит до отеля, забредает в номер, стараясь прошмыгнуть мимо уже наверняка проснувшихся друзей, сбрасывает с себя куртку с кепкой где-то в прихожей и садится за небольшой кухонный стол. Вновь заваривает кофе, ждёт, пока он вдоволь набурлится в кофеварке, и подносит ко рту чашку с готовой жидкостью. Смотрит в окно и чему-то улыбается. Может быть, новому себе. Может, тому красивому парню. А может, не меняющемуся дождливому Токио в середине промозглого октября.