Напалм

— Мама..? Чонгук держит рвущегося вперед Чимина за плечи. Отец расстилает на столе скатерть, нарезает мясной пирог, ждет, пока дети подойдут поесть. Но дети не двигаются — у них на глазах мать вытирает с щеки слезу. А детям нельзя видеть, как плачут родители, иначе они перестают на них полагаться. Чонгук прокручивает в голове воспоминание еще раз. Смотрит на себя будто со стороны, пытается разглядеть в очах своих семилетних хоть что-то — быть может, любовь к родным. Ему просто любопытно, умел ли он тогда, в детстве, испытывать привязанность, родился ли он кремнем, или его таким эпоха воспитала. Сейчас он заботится о близких только по инерции, только потому, что так принято. А в детстве — был ли он нормальным? Оглушающий треск в ушах. Сознание рассеивается. Вот его родители, брат, все за столом. И Тэхён, приглашенный на ужин, рядом. Чонгук не смотрит на него, глядит только вперед, но правую половину тела всю обжигает от его присутствия. Он изначально был против приглашать его, да мать настояла. Друг семьи… как же. Такие идиотские семейные ужины надо отменить. Тэхён нечаянно касается его локтя, от одной этой мелочи краснеет до кончиков ушей, даже кашляет. Чонгук протягивает руку за его спину и ударяет по ней, точно заботливый старший хён. Только они вдвоем знают, что до заботы в этом жесте смертельно далеко. — Тэ, как твои ноги? В порядке? — Хорошо, — он выдавливает из себя улыбку. Фальшью отдает за километр. — А что это у тебя за пятно на шее? Какая-то дрянь цапнула, да? Столько мерзких насекомых развелось, — женщина озабоченно качает головой. Чонгук с откровенным наслаждением смакует выражение его лица. — Да, Тэхён-и, тебе стоит себя беречь, — добавляет сладко, и Тэхён давится похлебкой. — Я берегу, — почти неслышно. — А то мало ли. Вдруг чем-нибудь заразишься и начнешь болеть. Мне было бы очень жаль. Губы дрожат. Чонгук издевается так, что хочется сбежать сию же минуту, навсегда, на другой конец света. Только ему не дают — сильная ладонь сжимает под столом колено. Тэхён сгорает от нее, как от солнца, от горячего бульона, от пристальных взоров. А вокруг запястий закручиваются кандалы. И сердце билось чаще. Оно давно уже, не первое лето и не первый день, но сегодня особенно гулко, особенно пылали щеки, особенно ярко в глазах. Дай бог, Тэхён не виноват. У него не спрашивали разрешения на ускоренный пульс и на расширенные зрачки. Он случайно, правда. Даже сила, с какой его заставляли размыкать губы, не имела больше значения. Если Чонгуку так станет лучше… он на все пойдет. — Чимин-а, тебе лучше ложиться спать. Уже поздно. — Я сейчас лягу, ма. Почему Чонгук там стоит? — Кто-то же должен охранять ворота. Притихшие мальчики наблюдали за темной фигурой, и Тэхён понимал. Никогда он уже не оторвет от него восторженных глаз, нет. Против воли подкашиваются колени, потеют руки, а подкупает ведь все то же, что и шесть лет назад: грубость и сила. И терпкий запах мужского тела. Тэхён прекрасно ведь все осознает, он действительно слабый и никчемный ребенок, его жизнь не стоит и пары грошей. Он никак не защитит своих любимых, что уж там, он даже родителей спасти не смог, хоть и шел ради этого на помост. Почему, он хочет знать? Потому что, кроме Чонгука, у него ничего в этом мире не осталось. И именно поэтому он все еще не уходит, не ложится спать, остается с Чонами. И смотрит всю ночь во двор сквозь щель меж подгнивших досок. Чонгук спокоен под ночным небом, он не шелохнется, лишь ветерок тихо теребит его волосы. Тэхёну очень хочется к нему, но он не полезет. Только на рассвете Чонгук забирается в дом, сонными глазами натыкается на его покорные. Тэхён дожидается, пока стихнет скрип койки, пока выровняется дыхание. Багрянец заливает щеки от мысли, что он наверняка вышел бы из себя, если бы узнал, как самозабвенно его рассматривают во сне. Тэхён мнется еще минуты три, прежде чем выйти. — Я с ним больше никогда! Не буду! Разговаривать! — Тэ, ну ты чего, — мать смеется. — Ну что он тебе сделал? — Он съел мой шоколад! — Неправда, — Чонгук, красный от возмущения, складывает ручки на груди. — Ты сам сказал, что не будешь есть! — Я пошути-и-ил, — плач грозится перерасти в грандиозную ссору. Хорошо, что родители вмешались. — Мы тебе завтра новый купим. — Я завтра уже не хочу! — Ну, Тэ, — мама разводит руками, — так получилось, что поделаешь. Не будешь же ты из-за этого ссориться с Чонгуком, ну? — А вот и буду, — малыш демонстративно отворачивается. Чонгук, все это время делавший вид, что его это ни капельки не задевает, тут же теряется и кидается за ним. — Подожди, эй, — он хватает его за ладошку. — Ну, ты это… прости. — Никогда не прощу! Тэхён улыбается сквозь влагу. Какими они, наверное, глупыми были тогда. Ему рассказали, что даже первое их знакомство обернулось почти дракой, Чонгуку тогда изрядно влетело, потому что он, уже шестилетний, то есть взрослый, с кулаками на четырехлетнего младенца полез. Тэхён, правда, перед этим сломал его машинку. Кто бы мог подумать, что в таком возрасте машинка стоила целую жизнь. — У-у! Зараза! — Тэхён! Ты где таких слов нахватался? От папы — но мальчик кусает губу, молчит, отца не выдает. Знает, наверное, что тогда ему купят шоколадку куда больше. Предпринимательская жилка в нем была с колыбели, сказал бы тогда отец и рассмеялся. Если бы бы жив… Старший вечно прав в одном, оплакивание ничему не поможет. А у Чонгука любимое воспоминание совсем другое. Последний, видимо, отблеск чего-то хорошего в нем. Все Тэхён виноват, конечно. Он тогда наглотался ужастиков на ночь, хотя ему запретили их смотреть, кошмары потому что и так снились. На тот момент ему едва тринадцать пробило, и они все еще не разлей вода. Ночевали друг у дружки постоянно, жили по соседству, а родители Тэхёна, еще здоровые на тот момент, очень тепло к нему, Чонгуку, относились. Даже непонятно, почему — он был странным подростком с херовой кучей комплексов и из крайне бедной семьи. Но тогда ничто из этого не имело значения; значение имело только то, что у Тэхёна вечные проблемы со сном, и он среди ночи просыпается с криком, будит всех. На него шипят и ругаются, но ему хоть бы что; приползает, будто защиты просит, и на коленях сидит у постели, а Чонгук, повздыхав для приличия, все-таки затаскивает его к себе. Спать в обнимку было жарко, неудобно, но почему-то так хорошо. У Тэхёна на спине, пониже лопаток, россыпь красных пятен — аллергия на вискозу, сыпь эта расчесана до крови, и Чонгук узор из царапинок на всю жизнь запомнил, честно. Но отвращения тогда не было, ни капли. Тогда ему все казалось таким естественным; они были детьми и они любили друг друга. Все. К ним не было вопросов. Даже к лежащим в одной кровати к ним не было вопросов — по крайней мере до утра следующего дня. Но и это не суть, это он постарается забыть… важно только то, что ночью. Только тяжелое дыхание и назойливая жара. И Тэхён, что перетянул на свою сторону покрывало, сплетя внизу кровати их ноги. Он помнит, как тот ревновал его к девочкам, с которыми он ходил, как ворчал на них, обзывал уродинами, как цеплялся за их дружбу, точно за последний лепесток детства. Чонгук провоцировал почти бессознательно, только через время удалось осознать, что его эти игры на самом деле лишь веселили, и ничего серьезного в них не было. В конце концов, с кем бы он не общался, ничто не могло их порвать. Не могло ведь, да? Ничто, кроме влажного, молящего «Чонгук», прошептанного как-то ночью у костра. Под густым ароматом папоротника дышалось тяжелее. Чонгук с хрустом выламывает дверцу, дикий зверь, ворвавшийся в логово к кролику. А в мыслях одно: не успел, не успел, не успел. Юнги корчится на полу у ног незнакомого мужчины, в доме духотища и разлитый спирт, отца снова не видать. Ребенок еле слышно постанывает. На Чонгука оба смотрят почти синхронно, взрослый — с удивлением, Юнги — радостно. — Что здесь, твою мать, происходит? Старичок, монах, ряса черная и лоб в морщинах, недовольно оценивает его вид. Прервали. Бог знает что, эта тварь могла творить, что ей только в голову взбредет. Где, черт побери, носит папашу? Чонгук стискивает зубы, скрипит, чуть было не кидается вперед, но сдерживается пока еще, не время. Может, у них объяснение найдется адекватное. Надо хотя бы дать шанс. — Выйдите, — монах находит глазами его лицо, — вам нельзя здесь находиться. Этот юнец нарушил правила. Я выловил его на углу улицы после заката. Ему полагается штраф. — Ему семь лет, — Чонгук все-таки взрывается. — Какой нахрен штраф? Вы там все с ума посходили, что ли? — Уважаемый, уйдите… Уважаемый. Он давится, от смеха. Хватает старика за шиворот, впечатывает кулак в лицо. Рука пачкается обо что-то теплое и размякшее. Церковные крысы физически слабы, и Чонгук пользуется этим с удовольствием, валя его на пол. Наслаждается возможностью прибить хоть кого-то, пинает пару раз в живот, потом в грудь. Как там они, верующие, говорят? Если дали пощечину, подставь вторую щеку. Опускает тяжелый ботинок на залитое кровью лицо и самозабвенно давит, чтобы побольше грязи с подошв попало в рваную кашу, ему же пойдет на пользу. Заслуживает. Церковных шлюх не жалко. Старых, новых, любых. Чонгук срывает капюшон, хватает его за посеревшие волосы, тащит в дальний угол помещения и с размаху ударяет его головой о стену. Голова смешно повисает на шее. Старичок худ до ужаса. Шею можно сломать одной рукой, легче, чем переломить зубочистку, чем оторвать мухе крылья. Кровь склеивает верхние ресницы с нижними. Ошметки мяса и волосы налипают на пальцы, Чонгук вытирает их об одежду — душа наконец приходит в порядок, улыбается. До ушей постепенно долетают звуки мира: дверной скрип, плачущий ребенок, харканье едва дышащего незнакомца. Секунду спустя на пороге рисуется отец Юнги — Чонгук оборачивается к нему. Поздно, хочется заорать. Поздно, поздно, поздно ты пришел. — Что здесь происходит? — все вечно задают, как по пластинке, один и тот же вопрос. — Дядя Чон сошел с ума, — мямлит поникший Юнги. Он совершенно этого не исключает. Да, пожалуй, так и есть. Он не умеет себя контролировать, пусть. Почти подростковая вспыльчивость, злость, все это про него, да. Родные даже не задают вопросов, когда он приходит отмывать руки от грязи; обычное дело. Чонгук — военный, ему законом предписано убивать, для него правила моральные не действуют. И все же мерзко. Он сдирает с себя самого себя, переобувается, пытается казаться нормальным. Не выходит. Мешает Тэхён; Тэхён, который, что бы ни делал, умудряется вывести из себя безумно, а после еще отваживается замаливать прощение своим жалким видом. Тэхён ему до мурашек противен. Гадок. Его не хочется слышать и видеть, даже думать о нем не хочется. По ночам особенно. Чонгуку тяжело спать; в теле зуд, все напряжено, мышцы ужасно скованы, и нервы искрят. Он вертится в покрывале, плюет окончательно на сон. Дом тих, до рассвета еще полчаса, но по ощущениям точно все десять. В такие моменты жалеешь, что один; организм так отчаянно требует. Если проскользнуть в прихожую, там, через дыру в стене, можно прокрасться к Тэхёну. Мысль опутывает слабый мозг. Сопротивляться ей нельзя; не выходит. Еле различимо тикают часы, когда он сползает с койки. Сейчас как никогда на руку, что они живут рядом, даже из дома вылезать не надо, чтобы добраться до его развалюхи. Чонгук нетерпеливо протискивается в дыру между двух стен, озирается по сторонам. Чуткий слух улавливает вибрации. Тэхён спит, но до утра ждать никто не намерен. Ему, черт возьми, надо сейчас. Возбуждение слепит глаза; перекрывает все. Даже чувство тошноты, и то становится похотью в один миг. Это — мерзкая грязь, но именно мерзкая грязь возбуждает сильнее всего. Чонгуку не интересен чистый секс, женщины, чувства. Самые дикие оргазмы у него всегда сопряжены с чем-то неприятным и позорным. Наверное, он просто больной на всю голову человек... Поверхностный и смутный, сон растворяется, стоит лишь к нему прикоснуться. В черных глазах мелькает паника; в следующую секунду она исчезает. Тэхён его опасается чуть-чуть совсем, но страха ярко выраженного больше нет. Чонгук бы никогда не выполнил своих угроз, это в глубине души известно всем. Не потому, что рука дрогнет, нет. Просто с живым Тэхёном гораздо веселее играть. — Что ты тут делаешь? — сонным голосом. Наивно так и с растерянностью. Аж зубы сводит. — Пришел за тем, что мне принадлежит, — Чонгук приспускает край штанов, садится на него верхом, поближе к лицу. Тэхён понимает все, послушно открывает рот, и ни слова больше не звучит. Да, он на все пойдет… Для него. На любой проступок. И хочется спросить, что же он скажет Богу на последнем суде, как он себя оправдает, но в голове черным по белому неважно-неважно-неважно. Чонгук рядом с ним, трогает его тело. И, если понадобится, Тэхён смело взглянет Богу в глаза и скажет: него ради. Чонгуку эта податливость костью в горле стоит. Тэхён на секунду выпускает член изо рта, обхватывает губами мошонку, лижет. Не развязно ни капли, и не умеючи, а так, словно попробовать хотел. Потому что, как бы это ни было тупо и странно, он старается сделать ему хорошо. Показать, в конце концов, что для него это первоочередно. — Ты свихнулся, — Чонгук смотрит на него со страхом. Секунду спустя страх этот сменяется брезгливостью, и он резко дергает его за волосы, стараясь причинить как можно бóльшую боль. — Лежи и не двигайся. Тэхён тихонечко мычит. Надо быть осторожнее, чтобы не задеть плоть зубами; тянущая рука уходит на второй план. Но… что-то не так. Чонгук кончает сумбурно, быстро, откидывается назад и смотрит на него с каким-то сумасшедшим блеском в глазах. Он не насытился еще; ему надо, черт побери, больше. Тэхён расплывчато рассматривает его. Сквозь пелену оборванного сна, сквозь колыхание ветра с улиц сложно разобрать, что творится в мыслях. А у Чонгука на самом деле мыслей больше нет. Он не продумывает план, не ищет отговорок или оправданий. Он валит его на койку, сразу же вставляет в рот кляп из носового платка. Хладнокровно так. С равнодушием. — Что ты делаешь, — испуганно спрашивает чужой взгляд. До Тэхёна только сейчас начинает доходить — он резко дергается, норовит слезть с койки, только вот руки его удерживают. Те же самые, что когда-то обнимали по ночам. Когда самый близкий тебе человек растирает тебя в мокроту, это страшно. А когда ты знаешь, что не сможешь убежать или даже спрятаться от него, это, наверное, еще страшнее. Тэхён кричит, что было сил. Бьется, мечется по матрасу, задыхается от неожиданности всего. Не может быть. Просто не может этого быть. Чонгук бы так не сделал. Он бы так не поступил… Ледяной воздух обдает тело чуть пониже спины. Что-то твердое проезжается по промежности, оставляя липкий след. Секундой позже его пронзает такая боль, что сознание на миг темнеет. Слезы льются из уголков зажмуренных глаз. Стирается все, оставляя только режущее чувство внизу, только спазмы, от которых судорога по ногам бежит. Он хватается за спинку кровати, пытается подтянуться выше, подальше от этого, достать это из себя, сейчас же, немедленно— Чонгук ложится на него сверху, придавливает своим весом. Поздно. Уже слишком поздно, чтобы повернуть назад. В Тэхёне невозможно тесно, член сжимает так, что у него самого перед глазами пятна пляшут. Слюна очень быстро высыхает и двигаться становится больно, трение жжет кожу, а у мальчика и так каждая мышца в теле натянута струной. И костяшки пальцев белеют до оттенка простыней. Он что-то, кажется, бессвязно мычит, но, если честно, Чонгук даже не пытается разобрать, что. Вырываться уже не получается. Тэхён резко ослабевает, падает головой в подушку и перестает издавать все звуки, кроме редких всхлипов. Ему кажется, что в него засунули раскаленный железный штырь. Боль так ужасна, что перекрывает все; в голове ни единой мысли, ни единого слова. Чонгук так глубоко в нем, но Тэхён будто не на койке, а плывет где-то над, в потолке. Зрение отделилось от глаз, не желая ничего больше воспринимать. Минуты тянутся дольше жизни. Нежно-розовые капельки стекают по бедрам. «Зачем?» колом встало в стеклянных глазах. Зачем. Тэхён не уснул в ту ночь. Он лежал еще много часов после его ухода, лежал, не шевелясь, даже не пытаясь подняться или сделать хоть что-то. Он казался себе пустым, ненастоящим, оболочкой. Пульсирующая боль пронзала все ниже пояса. Эхом раздавались в ушах гортанно-хриплые стоны. Снаружи все еще слышались выстрелы, гудели самолеты, шумел первый в этом месяце дождь, но теперь все это потеряло какое-либо значение. Оно — все, что за окном — побелело, обесцветилось. Тэхён не нашел в себе сил плакать, жалеть о чем-то, даже страх и тот исчез. Пусто. Потом были какие-то крики, разговоры, люди, толпящиеся рядом. Он был укрыт покрывалом, обнаженные участки тела были закрыты, в горле першило. Из полусна вырвал родной голос, змеей заползший в уши — Чонгук говорил с отцом в паре метров от него, но остатки слов где-то терялись, и Тэхён все не понимал, о чем они. Краем глаза видел, как двигался его кадык и как сорокаградусное солнце ломалось в волосах. Мужчина не посмотрел в его сторону ни разу. Затем все стихло. Все ушли; только Чимин сидел на корточках подле его кровати. Повторяя, что надо идти за ними. Куда идти? Тэхён поднял на него умоляющий взгляд. Куда вообще можно идти в этом городе? — Вставай, Тэ, — Чимин настойчиво тянул его за руку. — Это слишком опасно. Пойдем, надо спрятаться. — Почему опасно? — первая фраза за целый день. Боже. — Чонгук так говорит, а он никогда не ошибается. Никогда, да. У Тэхёна прозрачные ноги, слабые пальцы. Он бредет за ним, бесследно и легко ступая по камням. Переулок пустует. Они спускаются в бомбоубежище, находят уголок, занятый Чонами. Семейство расстелило на бетонном полу подстилки, достали корзинку с едой, фонарики, спички. Бункер скрыла темнота. Было так сложно притворяться, что Чонгука здесь нет. Тэхён говорил что-то, не помня что, помогал со всеми запирать железные двери, которые как назло заело насмерть, жевал на пару с Чимином пеммикан. Взрывы раздались ближе к полуночи; некоторые проснулись. Банально, но он попытался лечь от него подальше — от Чонгука рядом внутренности превращались в фарш, вот только все эти попытки были бесполезными, а Чонгук сам лег с его стороны. Тэхён тут же захотел убежать наверх. Бомбы сейчас казались ему мелочью. — Не трясись, — не надо. — Здесь я тебя не трону, — не надо. — Спи, — прямо в ухо. Тэхён съеживается; он хоть и укрыт, но озноб пробирается под кожу, и вся спина уже мокрая. Рука, его рука, незаметно проскальзывает под край грубой ткани, оглаживает влажные места. Тэхёну хочется плакать. Ему хочется повернуться лицом и сказать, что он его любит, что ему обидно, что ему больно. Что Чонгук наверняка не мог быть тогда с ним той ночью, что это был кто-то другой. Его Чонгук бы так поступить не мог. Они же всю жизнь вместе прошли, бок о бок шагая. Кто-то злой просто взял на себя облик его, голос, чтобы обмануть и запугать. Плечи вздрагивают — чужое дыхание впечатывается в затылок. Поцелуй меня, пожалуйста, думает Тэхён. Один раз. Потом мы оба сделаем вид, что этого не было. Но вслух он молчит.

...