Напалм

— Мы находимся на улицах одного из самых опасных на сегодняшний день городов мира. Корейский полуостров многие эксперты называют новым Вьетнамом, поскольку именно тут в августе этого года столкнулись интересы крупнейших мировых держав. Но чтобы разобраться, что же здесь на самом деле происходит, мы должны перенестись на много лет назад, в день, когда закончилась корейская гражданская война. В тысяча девятьсот пятьдесят третьем году… — Выключите это. — Это документалка про нас, Чонгук. — Мне похрен. Выключи. Чимин корчит недовольную мину, но все же поднимается с дивана и вырубает передачу. Волшебство от появившегося вновь сигнала улетучилось быстро, и все выходит — глупость… Новый Вьетнам, значит. А Чонгук сказал бы, что скорее новый Афганистан. Фронт холодной войны № 369. Администрация Картера в пролете. В городе затишье. Крысы, Дэйджи, попрятались по домам. В понедельник остановили вещание, распустили приход, во вторник дали воду, в среду пошли новости о смене власти. Снова. Уже в десятый раз. Труп бывшего президента повесили на дереве, Джин предполагал, что к этому приложили руку китайские спецслужбы, Чонгук ставил на МИ-6, но в любом случае дела шли прескверно. Тишина пугающе висела над крышами, а они все сидели и сидели по подвалам, точно мыши. Через пару дней в город въехало БМП. По спине прокатывалось волнами облегчение; это была их армия. Новоявленного мэра казнили на главной площади, тело сожгли, объявили новое управление. Один город — туда, один город — сюда, и как фигурами по шахматной доске. Децентрализованная оппозиция. Три стороны. Hybrid war. Как же тошно. Каждое слово камнем расцарапывает глотку, забивает. Чонгук на автомате массирует виски, пытаясь избавиться от ярчайших воспоминаний, тщетно, разумеется. Зуд в теле становится сильнее с каждой ночью, с каждым тихим всхлипом. Тэхёновы пальцы впечатались в кожу, выжгли на ней чернеющий след. Он остервенело тер руки, сдирая их до крови, до мяса, желая от грязных касаний отмыть, орал на мать и на брата, еле сдерживался от тяги кого-нибудь стукнуть, обрушивался на Тэхёна с кулаками, пока никто не видел. Потому что Тэхён, черт побери, был, был во всем виноват. А тот не отрицал. Не пикнул ни разу. И такая, казалось бы, маленькая, незначительная деталь, вроде ожога на шее, или разбитых губ, или сломанных часов, или башни. Тэхён вытирал раны остатками спирта, смотрел своему отражению в глаза — побитый дворовый пес. С того дня, как погибли родители, он так отчаянно тянулся к людям, так хотел, чтобы его просто полюбили. Он ни секунды не выжил бы сам; нужно чье-то крыло. И пусть он будет слабым — упрямо мотает головой — не страшно. Главное — Чонгук… наверное. Но после тихого скрипа за спинкой кровати, после чьих-то тяжелых шагов за стеной его обливает холодным потом. Даже сердце, кажется, скукоживается до миниатюрных размеров. Бежать, в голове. Прятаться. Куда? Он мигом приподнимается на локтях, озирается по сторонам и неслышно скользит под кровать. В следующую секунду раздается скрип половиц — кто-то вошел внутрь. Тэхён зажимает рот ладошкой, старается не дышать. Сердце предательски бьется в груди, чуть ли не врезается в бетонный пол сквозь кожу. Это Чонгук. Это сто процентов он. Тэхён узнал бы его по интервалу между шагами и силе нажатия подошвы из тысячи, просто потому, что слышал этот звук каждый божий день. Тэхён видит полоску его ботинок, слышит дыхание… шепот. По коже бежит табун противных мурашек, липкий страх обнимает горло. Тэхён не шевелится, чтобы не выдать свое присутствие. Чонгук же не подумает его искать..? Дверца шкафа тихонько приоткрывается. Он его ищет. Боже. Надо закричать… но из горла не выходит и звука. — Где ты, Тэхён? — шипящим голосом. — Я знаю, что ты где-то здесь. Ты только что вылез из кровати. Куда ты пытаешься спрятаться? Ничего не выйдет. Вылезай лучше сейчас, пока я не разозлился. Нет, нет, нет… — Тэхён, где ты, выходи. Ты все равно от меня не спрячешься. Я не хочу, кричит он безмолвно. Слезы ужаса стекают по щекам. Локти начинают трястись. Не надо, пожалуйста, не надо. Но ботинки останавливаются рядом с его койкой. — Вылезай, — злобно. — Вылезай, я знаю, что ты под кроватью. Нет… — Тогда я вытащу тебя сам. Тэхён вскрикивает, когда видит его глаза. Безобразные, чудовищные. Он улыбается, пока заглядывает под кровать — так, будто увидел свою еду. — Пожалуйста, не надо, — Тэхён отчаянно цепляется руками за выпирающие доски, молится, чтобы у Чонгука не получилось его вытащить. Да только Чонгук всегда был сильнее. Тэхён помнит, какие теплые у него руки, потому что они миллион раз охраняли его от всего мира. Чонгук был рядом в любой непонятной ситуации, обнимал за плечи, говорил, что все будет хорошо. Тэхён верил. Это не тот Чонгук, бормочет он про себя, поджимая губы, не тот, другой. Его Чонгук — хороший. Его Чонгук его любит. Любит, правда… — Раздевайся. Все стерлось. Тэхён еле понимает, что оказался снова прижат к кровати, снова слышит скрип противных досок. Чонгук срывает с него шорты, вводит сразу два мокрых пальца. От резкой боли темнеет в глазах. — Тише, — он зажимает ладонью его рот. — Объясни мне, как так, Тэхён. Почему ты такой, м? Почему? Тэхён мотает головой, но влага затуманивает все. Он спиной чувствует чужое возбуждение, пот, пульс. Страшно, больно и снова страшно. Стискивает зубы, пытаясь не чувствовать ничего. Ноль эффекта. Чонгук, наверное, решил порвать его на кусочки… — Прошу, — удается выдавить. — Не надо, Чонгук… — Заткнись. Еще нож. Но будет еще хуже, гораздо, гораздо хуже. — Вот почему, Тэхён, — Чонгук приспускает штаны, проводит головкой по белым ягодицам. — Почему я хочу трахнуть тебя, м? Как так получилось? Что, сука, не так с нашей природой? — Пожалуйста, — мычание. Он не разберет. — Я долго думал, что за херня. И до сих не могу объяснить. Хотел даже пулю себе в лоб пустить, — смеется. — Мерзко, когда встает на лучшего друга, не находишь? Лучшего друга. Давно они так друг друга не называли. — Ты всегда был таким лишним в своей семье. Поэтому тебя так тянуло к нам, да? Думал, что хоть кому-то будешь нужен. Ты уже тогда был тряпкой. Бесполезный. Он нагибается вниз, к его уху. — Тебя только ебать и можно, — на выдохе. — Таких уродов, как ты, надо трахать сзади. Ну, чтобы не заблевать все вокруг. Обжигающая боль. Тэхён орет, но все глушит рука, грубо прижатая к лицу. Чонгук входит, заполняет его тело одним плавным движением. Толчки упругие, неторопливые. О нет, ему некуда торопиться. Тэхён плачет. Это первый раз, когда кажется, что все, это конец. Он сейчас сдохнет. Болевой шок. Если бы хотя бы можно было потерять сознание… — Почему, — тяжелый выдох. — В тебе. Так. Охуенно. Тесно. Вопросы. Кусачие и злобные вопросы. Чонгук кончает, морщится, пока достает член. Кожа горит огнем. Надо было все-таки сначала заставить его отсосать, мелькает ленивая мысль. Хочется завалиться спать прямо тут же, на кровати. Он даже думает всерьез лечь, даже сбросить его на пол можно — пофиг, что тут завтра найдут, но взгляд ловит подрагивающие плечи, ладошки, прижатые к глазам. Глупость такая. Однажды у Тэхёна закончатся слезы. — Почему? — шепчет Тэхён, прижимая колени к груди. У него все внутри порвано и кровит кожа. Он знает, что пятна теперь будут оставаться на туалетной бумаге, что будет больно ходить, и что Чонгук намеренно все это сделал. Но не укладывается в голове, почему, за что его так… — Лучше помолчи, — советует Чонгук, нащупывая в кармане брюк сигареты. И закуривает. Он не лгал про «встает на друга». Единственное, о чем он не лгал. После Тэхёна во всем почему-то наступает разочарование. От власти, так приятно будоражащей разум, не остается и следа. После нее накатывает стыд невесть откуда, он перебирает в памяти мельчайшие детали их секса, и хочется выть. И рвать на голове волосы. Нет, не из-за Тэхёна, из-за себя. С ним явно что-то не так. Не должно ему хотеться этого, не должно, не должно. Чонгук — нормальный. Ему просто не хватает разрядки, вот и все. Пора бы начать пользоваться станцией утешения, видимо, поскольку это невозможно терпеть. Никак. Невозможно терпеть тупые Тэхёновы слезы, молящие взгляды, то, как он пищит в подушку, когда в него толкается толстый член. Невозможно смотреть на него, даже думать о нем. Чонгук сплевывает на раскаленную землю, время — полдень, жидкость шипит и испаряется. Чонгук слышит его голос. Оборачивается; Тэхёна нет. Но мальчик засел у него в ушах, его никак уже не вытряхнуть… Блять, блять, сука! Чонгук втемяшивает кулак в чужое лицо. Папа Юнги. Он выше и крупнее его, но это никакой роли не играет. Чонгук избивает его, себя не контролируя. Давно сдерживался. Надо еще, еще, больше. Но если закрыть глаза, он физически ощущает на щеке его руку. — Гук-и, — Тэхён заглядывает ему в глаза доверчиво и нежно. Как тогда, в детстве. — Все хорошо? — придвигается ближе, легонько касается губами лба. — Говори со мной. Чонгук стискивает зубы. Как он ненавидит эту его нежность. Будь она человеком — прибил бы. Мокрого места бы от нее не осталось. Костяшки пальцев попадают в то мягкое, что раньше было чьим-то лицом. Сейчас там теплое, окровавленное пюре. И пусть, это хорошо. Правильно. — Еще раз оставишь сына без еды — убью, — Чонгук бросает тело на пол. На Юнги даже не смотрит. Надо пойти отметиться в управлении. Перебраться в казармы, к остальным. Хоть там Тэхёна не будет рядом, хоть там он не будет преследовать его по ночам неслышной тенью. По крайней мере, на это Чонгук надеется. Прощаться он приходит совершенно неожиданно для себя. Тэхён при его появлении, как всегда, вздрагивает. Он вообще его избегать начал изо всех сил, как запуганный котенок — боялся, что поднимут руку, или, того хуже, изнасилуют еще раз. У Тэхёна руки дрожат, колени, но вовсе не от счастливого волнения или желания. Это страх так пытается что-то донести. Поэтому он сжимается, когда Чонгук подходит к нему. Среди бела дня, но в комнате пусто, поэтому он может сделать все что угодно. У старшего такой вид, будто он идет его задушить, отчего становится только страшнее. Он ведь ни перед чем не остановится. — В глаза мне смотри, — и Тэхён поднимает голову. У Чонгука на периферии все взрывается, полыхает. — Выброси мои фотографии. Все. И мои старые вещи, которые ты хранишь. Сожги все сегодня же. Ясно? — Ты… уходишь? За окном орут птицы. Тэхён цепляется руками за ворот его рубашки; упирается головой в грудь. Чонгук не ожидал такой внезапной покорности. Оттолкни-оттолкни-оттолкни, стучит в голове. Это противно. Почему он тебя трогает? Он прочищает горло. Голос сел. — Да. Тэхён всхлипывает. Ему почему-то в десять раз больней. — Не оставляй меня одного, — еле различимо. Но Чонгук слышит. Он услышал бы, даже если бы тот молчал. — Отцепись. — Гук-и… — Не надо. — Я… я… Сухими губами «люблю». У Чонгука — взахлеб, выстрел, ошметки. — Ты не понимаешь, что несешь, — но голос почему-то дрожит. — Понимаю. Прости меня. Прости. Только не уходи. Прости за Чхусок. Чонгук холодеет. А он ведь еще давал себе слово никогда не вспоминать. Все, абсолютно все «извини» ведь за этот день и были. Тэхён пытался вымолить свое предательство. Потому-то он все терпит. Собака, что подползает к хозяину даже после девяностого удара. — Никогда не прощу, — тихо. И нервный смех. — Никогда, Тэхён. Не знаю даже, что мне с тобой сделать, чтобы ты почувствовал себя так же, как я тогда. Тэхён поднимает взгляд, и в зрачках блестит оттенок чего-то. Он никак не разберет. Хотелось бы дать этому название. — Чонгук, я… — он набирает побольше воздуха в легкие, руками скользит по одежде наверх, к шее. К лицу. Мужчина завороженно следит за его действиями. — Я давно хотел сказать. Ты… ты мне уже тогда нравился. — Заткни свой рот. — Я не выбирал… я во всем виноват, — он зажмуривается, опасаясь реакции. — Во всем. Но не в том, кого я люблю, — и нервно кусает губы, — я не хотел, чтобы все так заканчивалось. Прости. Чонгук смотрит на него с недоверием. Неужели они оба сошли с ума? — Ты головой ударился, Тэхён. О чем ты? Мы оба… мужчины. Тэхён скорее размазня, чем мужчина, но это сейчас не играет роли. У них у обоих члены и никто из них никогда не забеременеет. О чем, вообще, речь? Тэхёна надо убрать от себя как можно дальше. Эти его тупые признания, извращения, хлипкие касания. Все это неправильно. Неправильно. — Чонгук, можно, я, — он обхватывает руками его лицо, кончиками пальцев задевает колючие виски. Так ласково. Чонгука даже мама так никогда не обнимала. — Можно мне тебя… поцеловать? Один раз… Его пальцы оставляют след из теплых касаний, но Чонгуку мерещатся иглы. Толстые и длинные. Проникающие под кожу, чтобы крючками уцепиться за мясо и одним рывком сдернуть фальшивое покрытие. Нежность, она… она хуже злости на самом деле. — Отойди от меня, — хрипло. — Чонгук… — Убейся уже. Кажется, в чьих-то глазах сейчас потух один огонек. Чонгук отталкивает его от себя и поспешно выходит из комнаты. Руки чешутся, надо закурить. Он чиркает спичкой, но та все никак и никак зажечься, и он нечаянно ломает ее пополам, тупо уставившись в стену. В голове — ветер. И дождь шумит, вроде. Или это плач? Все ведь слышно сквозь эти слабые стены. Тэхёна не жалко, он не вызывает даже капли сочувствия. Чонгук представляет себе его похабные наверняка взгляды, которыми тот смотрел на него с детства, и его слабо мутит. Никому не понравится, когда на тебя смотрят с вожделением те, с кем ты делил дружескую кровать. Особенно если это — человек твоего же пола. И все-таки Чонгук не может отделаться от мысли, что из чужой комнаты он не вышел гордой походкой, а трусливо сбежал.

...