Напалм

— Станем добре, — ветхозаветные цитаты прорезают воздух и на всех парах врезаются в бедный слух. — Станем со страхом, — как будто кто-то сомневался. Чонгук обводит цепким взглядом десяток хилых домиков. В воздухе веет дефолиантом — опять травят местное население. Почему понастроили убежищ, но даже не обеспечили народ противогазами? Кто их знает. Создается впечатление, что правительство только активно пытается делать вид, что ему не все равно. — Горé сердца! — Горé сердца! — восклицает толпа. Толпа религиозных фанатиков. Он даже не мог представить, что они соберутся здесь, в тылу, рядом с ними — военных почему-то приняли за визионеров. Людям все равно, кому поклоняться; Дэйджи, армии, культу. Они покинули Иксан три дня назад. Сорок третья пехотная дивизия, куда его перебросили за неимением альтернатив, кое-как сбилась во что-то презентабельное и заняла старую военную базу к северу от города. Если идти на север дальше, можно ненароком наткнуться на линию фронта и попасть в теплые руки русских солдат, но Чонгук почему-то уверен, что их не собираются ставить на передовую. Скорее всего, их пошлют на юг, в Чонджу, что все еще под северокорейским флагом, отбить его не удалось пока ни этим чокнутым Дэйджи, ни превосходящей их американской армии. Бой на всех фронтах… Бог знает, что сотворят демоны с его городом. Местный департамент полиции закрыт, внутренние войска распущены. Они, конечно, постарались быстренько назначить нового мэра и его заместителя, но бог знает, сколько они продержатся с парой сотен человек в роте для защиты. Он готов поспорить, что половину из них как минимум дома уже поджидает миленький маргариточный головорез. Дэйджи не ограничивают себя в методах. У них не связаны руки, нет совести. Солдаты не лучше — но они хотя бы подчиняются прямым приказам, армейская подготовка выбивает из головы самостоятельность. Ты действуешь механически; если дать волю мыслям, начнешь сомневаться в себе. Так некстати вспоминаются месяцы подготовки в лагере для новобранцев. Тогда все казалось примитивным — ешь по будильнику, спи по расписанию, будь там, где надо, вовремя, и все. Муштра заканчивается в тот момент, когда казармы позади, а артиллерия противника разносит окопы в омлет — это наступает перелом. И резко тебе неважно, чем вас кормят, за что на тебя как на рекрута орут с утра до ночи, на неначищенные пуговицы и неидеально заправленную постель… Все равно. Первым делом они расчищают бараки от предыдущих жителей. Бог один знает, что здесь произошло, ибо на каждом квадратном метре зоны — труп. Чонгук расчищает комнаты в левом крыле; из-под койки удается выудить чью-то руку. Запекшаяся на запястье кровь кажется чернильной пастой. Он с отвращением выбрасывает ее в мешок для мусора. Вонь гнилого мяса ударяет в нос. Но гниль — не самое страшное. Пол ожил. По нему топчутся миллионы маленьких ножек, ковром выстилающих комнату. Горчично-желтые, с тучными, изворотливыми тельцами. Чонгук наступает на них, и слышится хруст. Под налетом червей проскальзывает хвост крысы. После заката они вшестером забираются в оббитый Хамви. Сумерки сгущаются над плоскими крышами; ад начался. — Дэйджи сзади, — Хосок поворачивается, сжимает в руке рацию. Каска чуть сползает набок. Один глаз у него заткнут комком марли, поперек лица налеплен пластырь — обломок пластика угодил в лицо. По стенам автомобиля дождем стучат пули. Граната попадает на асфальт в пяти метрах от колес, что-то оранжевое слепит глаза, и воздух вибрирует от удара. — Езжай быстрее, — произносит Чонгук, и в следующий момент начинается обстрел сверху. Крыша трещит от снарядов. Кто-то шипит. Один из солдат наклоняется вперед, к окну. — Нас окружили. — Блять, ты не можешь просто въехать в этот гребаный переулок? — Я пытаюсь, твою мать! — Какого черта ты сел за руль? — Чонгук сам готов пристрелить его сейчас от злости. Хосок матерится, пинает педаль. Хочется смеяться. Они тут все передохнут. Крысы их размажут. — Вызывайте подмогу, дебилы, чего вы ждете? — очень приятно на ком-нибудь срываться. Эти новобранцы, конечно, зелены, как побеги лука над рекой, обделались уже от страха. Чонгука так и тянет связаться с начальством и спросить — чем вы, блять, думали, когда составляли план? Улицы кишат не вражескими солдатами, а террористами. Они на каждым доме, на каждой ебаной крыше. Если он выживет, самолично подрежет горло генералу Киму. — Пиздец, — суммирует Хосок. — В здание. Живо, живо, живо! Малышей приходится подгонять. Они распахивают двери, почти кувырком скатываются вниз, к краю дороги, выламывают шаткую дверь и врываются в чью-то комнату. В углу к стене жмется женщина; на белом лице ни кровинки. Трое детей прячутся за полами ее платья. Чонгук направляет на нее автомат. — Где Дэйджи? Она падает на колени. — Не стреляйте, прошу, не надо, Господи… — Где. Дэйджи? — Прошу, смилуйтесь… Он стискивает зубы и нажимает на курок. Пуля попадает в стену позади нее. Женщина шарахается в сторону; дети визжат на полу. — Ответь на мой вопрос, и все будет нормально, — цедит. Она зажмуривается, ловит ртом воздух, подползает к его ногам. — Тут нет… они напротив… — Дом пуст? — Да… мой муж… — Меня не интересует, что там делает твой муж, — Чонгук с отвращением отбрасывает от себя ее руки. — Успокойся, вас никто не трогает. — Вы пришли освободить город? Господь вас помилуй… Он поднимается на второй этаж, находит две пустые спальни и наполовину разрушенный гранатой балкон. С улиц доносятся вопли — Дэйджи задели мирных жителей, у соседнего дома под окном корчится от боли человек. Чонгук отскакивает от окна — его тут же разбивает пуля. Чудом не задело… — Ну че? — Хосок материализуется за спиной. — Пусто? — Ага, — кивает. — Тут должен быть выход на крышу. — Старуха говорит, делайте в доме, что хотите. — Всю ночь там будем торчать. Этот сброд ни на что не годится. — Ничего, пускай учатся. Не нашел инструменты? — Нашел, — Чонгук ухмыляется. — В сортире мотыга лежит. Они выбираются наверх, выбивают в тонкой стене дыру. Небо черное, будто звезд на нем никогда и не наблюдалось. Хосок вставляет дуло винтовки в отверстие, вдалбливает новичку, как и зачем они это делают. Старуха робко выглядывает наружу; она принесла им чай. — Ложитесь спать, если сможете, — миролюбиво советует Хосок. — Спасибо вам, дорогие… — Ну все, все, довольно. Ночь тянулась, кажется, бесконечно. Выстрелы стали реже. Хосок прислонился спиной к стене, достал сотовый, и Чонгук разобрал его разговор. Наивные, теплые фразы. Дочь? Какая мелочь. У него есть родители и брат, но звонить никуда не хочется, а шептать нежные бессмысленности на ухо — кому это нужно? Кому нужно это «береги себя, хорошо кушай, будь осторожен?» Никто не выжил только благодаря тому, что кто-то другой говорил ему о любви. В разгар герильи… — Спокойной ночи, — бормочет Хосок. И вешает трубку. Чонгуку хочется сказать что-то, что сотрет улыбку с его лица. Вроде «не волнуйся — когда Дэйджи вернутся в Иксан, они обязательно купят за пару монет твою дочь.» Но он не говорит. По расцарапанным щекам бегут разряды тока. Мысли стекаются к одному. Чонгук отстреливает прохожего. Крик. — Нахера? У него не было оружия. — Не надо было подходить близко. Сам виноват. — Ты убиваешь гражданских! — Когда нас подорвет смертник и мы все сдохнем, ты будешь доволен? — Ты перегибаешь палку, Чонгук. Он молчит. Его мало ебет, крыса, гражданский или гвардеец, пусть обходят кругом. Треклятый Тэхён не вылезает из головы. Хочется пожрать, трахнуть какую-нибудь дырку и завалиться спать на трое суток — вместо этого он выкуривает последнюю сигару, размазывает окурок о крышу и пинает стоящие в углу коробки. Бешенство не унимается. Все же стоило свернуть Тэхёну шею. Такое нельзя простить. — Стой! — Хосок выпускает пулю в асфальт вместо «привет». Светает. Люди выходят из домов, но среди них наверняка есть убийцы — крысам крысиная жизнь, как и полагается по всем правилам. Такие обманывают, на коленях молят пустить домой, к семье, а заходят — и дом взрывается. — Не приближайся! — Стреляй, — Чонгук толкает его. — Стреляй, блять, сейчас же! Хлопок. Но пуля не в грудь, а в ногу; можно выжить, если очень охота. Чонгук выдыхает. Пронесло. Все же что-то гложет. Тридцать часов без сна дают о себе знать — у всех троих слипаются глаза, мир мажется в пятна, и в ногах усталость. Чонгук спускается вниз, приказывает сменить их на посту до тех пор, пока не прибудет подкрепление, и валится на раскладушку в одной из спален. В голове приятно пустеет. Ему снятся темные глаза, руки, ласково обнимающие его сзади, влажные поцелуи в затылок. Ему снится счастье, которого у него никогда не было. Он бы все отдал, лишь бы попасть в ту вселенную, где они оба в порядке. — Просыпайся, черт побери. Вставай. Наши здесь. Выбираться изо сна не хочется совершенно, и Хосок, которому надоело его будить, не слишком-то ласково подпинывает его в бок. Чонгук сопит, разлепляя глаза, фокусируется. И снова — день, снова — конец света. Зачем вообще он еще держится за такую жизнь, непонятно. Это Хосок верит в правое дело и победу над интервентами, Чонгуку же не за кого лить кровь. — У нас три Хаммера, пятнадцать человек в составе. Дуй вниз, сожри че-нибудь. Отбиваем южный квартал. — Джун сказал что-нибудь про крыс? Куда их, высылать в штаб или давить? Хосок застегнул патронташ. Жилет выцвел, от него несло гнилью. — Давить. Только если не найдем самых важных. — И как нам, блять, понять, кто из них важный? — Ткнешь дулом в спину, выложат. Чонгук раздраженно отвернулся от него. — Притворятся местными, как обычно. Ты как первый день, твою ж. — Значит, будем угрожать их детям. — Охуенная идея. — Завались, — он начинал злиться. Гильзы рассыпались, застучали по полу. Различить между террористом и обычным жителем практически нереально. Дэйджи оставляли на теле метки, но настолько миниатюрные, что если не знаешь, на какой конечности искать, хер найдешь. Разглядывать по квадратному сантиметру кожу голых пленников не было времени, да и, Чонгук уверен, он бы блевал после этого где-нибудь в углу. Его всегда воротило от мужских тел. Было что-то тошнотворное в том, чтобы к ним прикасаться. У Тэхёна точка была на спине, между шестым и седьмым позвонком… Опять. Господи, когда это закончится. Чонгук готов принять католическую церковь, если ему всего лишь сотрут о нем память, чтобы никогда, ни за что больше. У него нет на нем никакой помешанности. Он может отпустить в два счета. Но голова, зараза, помнит все. Тело помнит все. Каждый толчок, когда Тэхён так мило сопротивлялся, и у него от боли подергивался зад — можно же настолько слепо обожать человека, что простишь ему самые плохие вещи. Хотя на самом деле Тэхён просто непроходимо тупой, иначе Чонгук себе это объяснить не может. Какая, к черту, любовь? Извращение, вот и все. Пусть это не объясняет паралитический эффект от его рук, но все остальное объясняет вполне. — Только не говори мне, что это опять журналюги, — он сплевывает на асфальт. Тот, как припыленная сковородка, отражает лучи наверх, разогревая воздух. Всего лишь утро, но снаружи уже сорок градусов. Солнце, видимо, пытается спалить их заживо. — Эти из Аль-Джазиры. — Пошли их нахуй. Я не буду спасать их задницы. — Чонгук, у нас приказ… — Да не ебет меня этот приказ! Пусть валят в центр, там тоже весело и стреляют. Если тебя Нам так пугает, я ему сам скажу, доволен? Хосок кривится. — Надеюсь, ты наступишь на Уилли. — Мечтай. Один из новобранцев блокирует автомобилем улицу. На домах тихо; но отряды противника где-то рядом, сомнения нет. И Дэйджи за ними. Одетые в повседневные шмотки, с грязными головами и голодными глазами. Такие же, как и все. Только ручная граната в левом кармашке брюк, но это так, детали. Наплодились ведь за последние годы, наросли, как плесень на хлебе. Выродки. Нет, Чонгук их не ненавидит. Когда армия и власть насилуют конституцию, а жандармы с полицейскими — твоих родителей, сложно не стать грешником. Все они здесь просто сборище бесчеловечных зверей, точка. А такие, как Чимин или Тэхён, быстро вымирают. Бесят настойчивые ребята, на этот раз из France 24. Чонгук оглядывает их дорогущие камеры, уложенные волосы женщины-репортера, она даже губы накрасила. На линию фронта — накрасила губы. Гребаные европейцы, всю жизнь сидевшие в мягких креслах и кушавшие бутерброды с красной рыбой, увидят, как мир выглядит на самом деле. У них шокированные лица… какая жалость, а чего ты, блять, хотела? Чонгук не отрицает — он завидует до смерти. Он бы тоже хотел родиться с золотой ложкой во рту в мирной демократической стране и не знать разницы между C-4 и H6. И быть слабохарактерной неженкой, которая от одного вида винтовки будет качать головкой, говорить «фи» и втирать херню про милосердие и гуманность. Но, ах, судьба — несговорчивая сука. — Глянь, кого мы вытащили, — Хосок швыряет человечка ему под ноги. — Пытался скрыться, уродец. Ну? Где твой командир, м? Чонгук нагибается, подбирает выпавший у мужика из кармана телефон. — Список вызовов пуст, — бормочет. — Ты их стер, зараза? Отвечай. — Нет, я не… Он с размаху пинает его в живот. Мужчина взвизгивает и извивается от боли. — Повторяю. Где твой напарник? — Он не понимает. Чонгук опускается на корточки, вжимает дуло ему в глаз. По телу прокатывается волна радостного возбуждения, и хочется поскорее услышать звук выстрела. Он даже улыбается слегка. Кажется, мужик со страха наделал кучу и теперь валяется в луже из собственного дерьма. То, что не покажут на пропагандистских каналах. — Где второй? — спокойно спрашивает Чонгук. И, не дождавшись вразумительного ответа, стреляет. Пуля застревает в голове. Ор на несколько минут заглушает все остальные звуки; от глаза осталось лишь загаженное месиво. Смерть приходит почти мгновенно, подбирая полы своей юбки. Чонгук смотрит ей в глаза, точно старому другу. Ее костлявые плечи упираются в него сзади; она хочет танцевать. — Справа! — успевает заорать Хосок. Чонгук, пошатнувшись, падает на землю. Граната свистит в метре над его головой и падает на обочине дороги. Волна от взрыва накатывает после, и он вжимается лицом в асфальт, задыхаясь от пыли. Мусор и песок забиваются в ноздри и в глаза, по лицу текут слезы, но Чонгуку хочется рассмеяться; вот, он тоже умеет плакать. Надо же. — Блять, — Хосок пригибается к земле и стреляет в окно. Затем подползает к зданию, вжимается спиной в стену, направляет ствол внутрь. В доме что-то гремит. — Он у входа! — Вижу, — цедит, осторожно двигаясь вдоль забора. Чонгук рассеянно следит, как мимо чужого лица свистят пули, но Хосок словно выкован из везения. Они его нарочно избегают. А потом звучит вопль, и вот он исчезает за поворотом и выныривает спустя три минуты, волоча за собой по земле полумертвого человека. На том — черная и мокрая от крови балаклава, военная форма, но сомневаться не приходится. — Прибьем его? — Чонгук поворачивает носком ботинка его руку, чтобы было видно символику Дэйджи. Вместо ответа Хосок приставляет оружие к крысиному лбу. — Жаль твоих дочерей, — и стреляет. Рабочий день окончен. Другие отряды приводят пленных. Всего их пять человек, трое одеты в гражданское, двое — в форму, позаимствованную у трупов американских солдат. Намджун, у которого нет времени сраться с рядовыми, не говорит Чонгуку ни слова и лишь молча указывает на дверь. К ним внезапно начинают относиться по-человечески. Дают сходить в душ, даже выделяют отдельные комнаты в бараках, хотя понятно, что дело не в великодушии начальства. Просто из города вместо шестидесяти человек вернулись трое. Из них один — ранен. — Как тебя? — Чонгук прокусывает сигарету насквозь, намазывает тушенку на каменный хлеб. Парнишка, совсем еще молодой, поднимает на него затравленный взгляд. — Кан Тэхён. Чонгук застывает. Его окатывает льдом; имя чересчур режет. — Вот как, — тянет. — Сколько тебе лет? — Восемнадцать. — Восемнадцать. И что ты делаешь тут? Парень закрывает глаза. — Деньги нужны были. — Сейчас не нужны? — Сейчас просто хочется жить. Чонгук медленно кивает, подходя к окну. За ним мир горит. Дома разрушены. На асфальте — пятна от засохшей крови, моча, бензин, мусор. Солнце выжигает в земле дыры, плавит пакеты, поджигает сухие растения. Дыма столько, что не видно небес. Ночью станет еще хуже; налетят тучи мух и комаров, ветер спадет, и дышать будет нечем. Им стоило бы носить респираторы, но никто этого уже не делает. Всем все равно. — Поешь, — Чонгук протягивает солдату остатки хлеба, банку с тушенкой и нож. — Тебе хреново, но надо есть. Станет лучше. Парнишка смотрит на него так, будто с ним мертвец говорит. Но слушается. Хосок появляется в кубовой после десяти, злой, как черт. У него никто ничего не спрашивает, но он рассказывает сам. Новости из родного города — их армия разгромлена к черту, юг оккупировали бог весть кто под синим флагом, начали поджигать церкви, магазины, даже жилые дома. Дэйджи не понравились именно спаленные церкви. Пятеро членов местного комитета по защите гражданских убиты. На главных улицах отключено электричество. В северной части города русские солдаты стреляются с американцами… Бесконечный круг. Революция, пожирающая своих богов. Пленных заперли всех вместе, связав им руки, ноги и рты. Утром их должны отвезти на базу, где кучка жирных идиотов в мундирах будут пытаться вытянуть из них хоть слово, а после — передавят нахер. Или обменяют на военнопленных. Бог знает, что случится, когда всплывет количество серых сделок между генштабом и террористами, но на все это Чонгуку откровенно плевать. …было плевать. Пока не привели шестого. Хосок сдернул с него балаклаву. В Чонгука впились жалкие черные глаза — и больше ничего.

...