Напалм

Он не удивлен. Тэхён, кажется, тоже. — Оставьте нас, — произносит Чонгук. — Свалите отсюда. Оба. — Ты здесь не командир, позволь напомнить, — у Хосока наконец-то лопнуло терпение. — Просто выйди, это, блять, настолько сложно? Он открывает рот, чтобы что-то возразить, но, видя чужое лицо, останавливается. Дверь хлопает. Тэхён прячет глаза, жмется в угол и трясется с головы до пят. Его старые домашние шорты и рванье, что он называл футболкой, исчезли, исчезли и босые ноги тоже. Вместо этого теперь — широковатые для него штаны, грязно-зеленая форма, бронежилет, черные ультратонкие перчатки. MAX-1 в руках. Который у него конфисковали, конечно, но Чонгук не может развидеть оружие в его маленьких пальчиках. Все это не укладывается в голове; Тэхёну не идет эта расцветка, оливковый камуфляж, не подходит военное обмундирование, нет, нет. Он должен быть в уютных шортах и широкой футболке. Он должен стряпать хлеб, собирать полевые цветы, учиться в школе и засыпать спокойно. Другая у него должна быть жизнь, черт побери. Чонгук мечтает взять и вырвать все с намеком на насилие из его рук, стянуть эти шмотки, отвезти его за тридевять земель туда, где ничего не горит. Такие, как Тэхён… да нафиг «такие». Нет больше таких. Но Чонгук не может сдержать свою ненависть. Он даже хочет. Он даже делает шаг назад, чтобы не наброситься на него, чтобы не растерзать это лицо в кровь. А тянет ведь. У Тэхёна мягкие черты; под пальцами их можно месить и мять, как тесто, растягивать в стороны щеки, разрывать губы. Зарываться ногтями под веки. Протыкать глазные яблоки, чтобы из них потекла жидкость. Чонгук закрывает глаза, делает вдох, считает до десяти. Тэхён следит за ним опасливо. Он же совершенно непредсказуем. Бог и тот не знает, что он может сейчас сделать. — Почему ты здесь? — Я… — Ты меня хотел найти, да? Нет, нет, нет, пожалуйста, скажи «нет». Скажи, что ты тут случайно. Скажи, что ты меня боишься, ненавидишь, что я тебе противен и мерзок, что ты раздумал и никогда не приблизишься ни на шаг. Я боюсь тебя; я не знаю, что мне делать. Я хочу целовать тебя, но мир поломается, если я это сделаю. Я не могу Тэхён не могу не могу не могу. — Да, — и меркнет абсолютно все. Чонгук шатается. Опирается о стену. В ушах стоит невыносимый гул. — Ты, похоже, кое-чего не понимаешь. Что я делаю? — Я не лучше того, что с тобой могло случиться под оккупацией. Я намного, намного хуже. — Чонгук, у меня не было выбора. Его не было тогда, нет и сейчас… — Заткнись! Тэхён вздрагивает. Смелость вся тут же испаряется; Чонгук приближается к нему чудовищем. Озверевшим. — Я научу тебя говорить со старшими, — он шарит рукой по стене, не глядя. Есть куча способов заставить человека признаться. Чонгуку информация не нужна, о нет — ему просто нужно заставить мальчика осознать раз и навсегда одну простую истину. Лицо Тэхёна искажается, когда он видит плеть. — Чонгук… — Я разрешал тебе открывать рот? — Я не… Свист. Пеньковая косичка легко рассекает кожу. От крика подкашиваются колени и сводит мышцы. Тэхён слезами моется; их столько, что не видно лица. Но Чонгук все равно бьет еще; так все гораздо проще. Надо всего-навсего стереть. Тэхён такой же человек из плоти и костей, плоть можно покромсать, кости раздробить, и он станет одним из тысяч трупов на улицах, ничем не отличающимся от остальных людей. Его точно так же будут пожирать трупные черви, он точно так же сгниет на солнце, превратится в вяленое мясо. И Чонгук станет таким, каким он должен быть. Надо просто-напросто убрать Тэхёна насовсем. Но не выходит. Как ни бей, Тэхён тут, он отползает от него на четвереньках, корчится под ударами, визжит. И этот вид сзади — эта поза на локтях, приподнятый таз, задницей к нему — Чонгук останавливается. По телу блуждает что-то. Сейчас, черт возьми, не время. Не время… плеть выпадает из его рук. Время. Тэхён скулит, когда чужие руки вжимают его лицо в пол. У него порезы на щеках, на лбу, на шее; в открытые раны колется неотесанное дерево, Чонгук специально сжимает его сильнее, проезжает им по доскам. Больнее. Больнее. Еще больнее. Сука должна страдать. Пусть она орет, пусть она голос свой сорвет. Чонгук сплевывает на пальцы, размазывает слюну по промежности. Тэхёна хочется, как ничего и никогда до этого еще не хотелось, потому что он совершенно его и для него. Он силой проталкивает внутрь головку, стонет в голос. Тесный. Зажатый слишком. Мальчик не готов к нему, он сопротивляется, не способен его принять. Но Чонгук все равно хлопает его по спине, чтобы сильнее прогнуть, мнет ягодицы, раздвигает их и тянет его за бедра, насаживая на член. Тэхён, похоже, совсем не соображает. Боль забилась во все щели, во все раны. Она глушит остальное. Ничего не разобрать. Чонгук выходит, плюет на сжимающуюся дырочку. Кожу жжет. Если бы можно было чем-то смазать… Но возбуждение вытесняет все мысли, и вот он снова вбивается в обмякшее тело. Пальцы трясутся в ритме короткого Тэхёнова члена, повисшего вниз без капли циркулирующей крови. Боже, это чувство, когда внутри сжимает со всех сторон, а Тэхён пытается не кричать, его хочется так нестерпимо, будто в этом мире других людей больше не существует… — Чонгук. Чонгук белеет. Он что, еще в сознании? Забавно. — Что? — П-почему… Мужчина кривит губы в улыбке. — Хоть какая-то польза же от тебя должна быть, да? Тэхён всхлипывает. Тело пытается спастись автоматически; оно отползает вперед, подальше от жара, обжигающего спину, но такое медленное и жалкое, что Чонгуку даже смешно. — Тихо, — он ловит его за ногу. — Тихо, малыш. Не шуми. И все повторяется. Душ молотит струйками по каменным полам. Чонгук вжимается лбом в стену постройки; оргазм еще блуждает по жилам. Но после всегда сковывает неуверенность. Неясно, что именно его так беспокоит, но он собой очень недоволен, хоть и получил, что хотел. Это-то и застревает в голове. Почему он так реагирует на него? Чонгук с отвращением поджимает губы. Глупо, глупо, глупо. Тэхён рядом с ним выглядит ребенком, хотя несильно и моложе. Он худой, будто три месяца не ел, у него сухая от солнца кожа, острые плечи, забитый взгляд. В нем нет ничего интересного или завлекающего; в мире животных он был бы неприметной жабой на обочине дороги. Но почему на него стоит так, что больно находиться в одежде? Чонгук с силой трет виски, вопрошая бога. Все те же слова, что и все эти годы. — Этот остается с нами. Хосок смотрит на него так, будто готов убить. — С хера ли? — Он — мелкая шавка, важной информации у него нет. Начальство переживет, если мы скажем им, что поймали не шестерых, а пятерых, так ведь? — Так. Все, — он встает. — Меня это заебало. Я звоню лейтенанту. — И говоришь ему, что у нас пятеро. — Ты головой ударился, да? — Не-ет, — Чонгук вдруг смеется, пугая всех, и парнишку, и Хоби, и себя. — Ты кое-чего не понимаешь, чувак. На стол выгружается заклеенная коробка. Из уголка торчит жгут. — Что это? — Хосок отступает на шаг. — Это? — Чонгук задевает ногтем обрывок веревки. — Взрывчатка. — Нахера ты ее достал? — Пойми одну вещь, Хоби. Мне, в отличие от вас всех, — он снова нервно смеется, — терять нечего. Скажешь лейтенанту, что у нас шестеро пленных — я подниму это здание на воздух. — Ты псих, — Хосок мотает головой, но боится сделать шаг. — Чего ты хочешь? — Шестой останется здесь. Я с ним сам разберусь. Держите язык за зубами, ага? Мужчина молча разворачивается и покидает тамбур. Тэхён — который Кан Тэхён — смотрит на него с сомнением. — Ты же блефуешь, — не слишком уверенно. — Может и да, — Чонгук пожимает плечами. Ему все равно. — Мы же не собираемся выпускать его на волю? Он может вернуться к Дэйджи… — Он не сбежит. Их оперируют. В полдень приедет военврач, он сделает так, чтобы наши крысы лишились своих крысиных ножек. Тэхён не понимает. Он служит первый месяц; для него все здесь странно слишком. А Чонгук не объясняет ничего конкретного. Про врача он лгал. Медицинского образования у того не было. Он был подполковником в отставке, но по-прежнему вращался в офицерских кругах. А еще он кое-что знал о ранениях. А еще он здорово лечил солдат и смертельно, до ужаса, до безумия ненавидел Дэйджи. И американцев тоже. Но Дэйджи в первую очередь. О том, что творилось в стенах лагеря для военнопленных, где он помогал раненым своим и издевался над ранеными чужими, знали единицы. Чонгук терпеть его не мог, но в чем-то они были схожи. Обычно пленников у них связывали, а чтобы они не могли сбежать, им подрезали ступни. Проблема только в том, что ноги заживают слишком быстро. Тогда кто-то и вытащил на свет эту богом забытую традицию. Подполковник прибыл вместе с пятью жандармами после трех; они привезли лекарства, которых так не хватало, оглядели связанных крыс. — Перенести их в лазарет или здесь можно? — Здесь. Так, укладывайте их на живот. Этого тоже? Тэхён поднимает голову. Бледнеет, когда видит сухой Чонгука кивок. Врач достает нож. Чонгук зажимает уши. Крысы заслуживают, их не жаль, совсем. Но когда шагают к Тэхёну, Чонгуку самому хочется закричать. На ступнях делают надрез. В рот мальчику засовывают грязный платок; слишком громко орал. Подполковник с нескрываемым удовольствием зарывается ногтями в свежую рану, оттягивает в стороны куски кожи, запихивает внутрь мусор — рубленое волокно, опилки, волос. Чонгук стискивает зубы, отворачивается. Даже у него не хватило сил. Пленным зашили кожу хирургической нитью. Он опустился на землю рядом с ним; у Тэхёна были красные глаза. Он не мог подняться. Три дня набухал нарыв, три дня из комнаты доносились вопли. Кожа, свернутая в комочек, медленно заживала, рана гноилась. Чонгука трясло от вида искалеченных ног. Тэхён никогда больше не сможет нормально двигаться. Наверное, именно тогда что-то сдвинулось. Чонгук перенес его в свою комнату. Ночью, когда все спали, поднял на руки и унес. Сердце билось так часто, что, казалось, скоро продерется из груди вон, чтобы попасть под пулю. — Гук-и? Ты тут? — Тэхён разлепил сонные глаза. — Да. Спи. — М-м… куда мы? — В кровать. Пусть у него хотя бы будут такие же условия, какие были дома. Пусть у него будет постель, еда, вода. Не больше. Но и хуже все тоже не должно стать. Чонгук стискивает руки в кулаки, делает глубокий вдох, договаривается с самим собой, что это на время. Пока он хотя бы не сможет ползать. Мальчик жался к его груди. Чонгук ненавидел его за это, но обнимал, чтобы... не выпал? Он так кошмарно запутался. Тэхён предатель, он в рядах террористов, он такой же; поджигает здания, убивает население, и все из-за денег, от страха. И ладно бы только в этом было самое страшное. Это можно простить. Чонгук сам — далеко не ангел, а армия от Дэйджи отличается разве что названием. Но… ведь Тэхён сделал хуже. Он открывает глаза около четырех утра. Светает. В узкой комнатушке прохладно; нежно-голубое небо смотрит сквозь щели в стенах. Его будят шаги Чонгука, собирающего вещи, им снова надо выдвигаться. Герилья ждет. Ждут их трупные черви. — Проснулся? — Ага… ты уходишь? Чонгук коротко кивает. Внутренности стынут от ужаса, когда Тэхён поблизости, когда смотрит вот так. Робко, открыто, доверчиво. Влюбленно. Нет, об этом нельзя думать. Это мерзко, мерзко, мерзко, мерзко, мерзко, мерзко, мерзко, мерзко. — Чонгук… Он шагает вперед, колени подламываются. — Я могу не вернуться, — тихо. — Возможно, я сегодня умру. Если так выйдет, иди к моим родителям. Они о тебе позаботятся. — Гук-и… не говори так. Чонгук цепенеет. Крохотная ладошка ложится на его щеку, и буря, смесь различных чувств. Хочется сбежать подальше, притвориться, что нет ничего, что ему померещилось, что они никогда не трогали друг друга, и все это ошибка, не более. Убери руку, Тэхён. Тебе нельзя меня трогать, мне нельзя тебя трогать. И гадливое такое ощущение, будто опозорили на весь мир. — Я без тебя не смогу, — выдыхает Тэхён. Обхватывает его шершавую ладонь, зарывается в нее кончиком носа. Губы несмело прижимаются к тому месту, где начинается большой палец, оставляют после себя влагу, что-то теплое и ласковое. Чонгук разбит. Его внутри колотит так, что он ничего не соображает, не слышит и не думает. Только дрожь бесконечно, кругами бегает по нему. Надо оттолкнуть, но руки свинцовые и не двигаются. Надо ударить. Это все решит. Ударить, чтобы Тэхён перестал, чтобы это никогда… никогда не повторялось. Он, пошатываясь, встает. И выходит поскорее. Мир не изменился за два часа. Все пугающее одинаковое, точно один и тот же день повторяется снова и снова. Они выламывают дверь; люди в доме кричат, разбегаются. Они требуют выдать им налетчиков. Дэйджи замешались в ряды граждан, но те, кто пришел с синим флагом — переформированные в новую организацию бойцы бывшего спецназа, солдаты и налетчики — ничего не боятся. У людей нет выбора; они либо умирают с голоду, либо идут служить на одну из сторон. Откуда террористы берут финансирование — одна большая загадка. Экспорт наркотиков? Но здесь у них не какая-нибудь Южная Америка. Грабежи? Страна и так нищая. Почему из-за бугра им постоянно идут деньги? Кто, черт возьми, разжигает этот костер еще сильнее? Хаос. Иксан лежит в пыли. Вой слышится из каждого окна. На улицах жарятся мертвые в черных мусорных пакетах, наружу торчат фиолетовые ноги. Таскать в город воду — а для этого нужно спуститься к реке — трудно и очень долго. Люди грабят склады, грабят последние уцелевшие магазины, грабят соседей. Чонгук, Тэхён и Хосок занимают третий этаж жилого дома и с лестничного пролета высматривают на улице мужчин с оружием. Вот один подходит ближе — знает, где их искать. Тэхён стреляет метко, но слишком поздно, он скрылся с обзора. Чонгук цокает языком, поправляет каску, осторожно подползает к другому окну. Внизу что-то хлопает. — Он зашел, — Хосок бел, как стена. — Он взорвет нахер дом. — Не неси чушь. Он не зашел. — Ты не слышишь дверь? Они замирают на две секунды. Черт. — Валим, быстро! Справа гремит взрыв. Их сносит на пол; окна вылетают, площадку засыпает битое стекло, куски штукатурки. Чонгук на коленях ползет к лестнице, осторожно заглядывает вниз. Повезло им сказочно, детонатор сработал этажом ниже. Будь эта крыса капельку быстрее, забрала бы с собой пару-тройку неугодных ей ребят. А так — жизнь попусту растрачена. Покайтесь, грешники. Аминь. — Ну как? — Чонгук опирается спиной о перила, почти смеется от облегчения. Уши заложены, звуки долетают лишь отчасти и с паузой. — Клево, да? Тэхён медленно поворачивает голову. Ты псих, виднеется у него на лице. Ты двинутый. Чонгук с этим ни капельки не спорит. — Че расселись? — Хосока самого тоже потряхивает, но он держится на ногах. — Сейчас второй придет, сматываемся. Выжить. В голове остается только необходимость выжить. В одном из домов они находят порванную на кусочки Библию и гнилой труп в коридоре. Под кроватью в соседней комнате плачет младенец. Хосок вытаскивает его на свет — ему не больше полугода. Пухлые щечки вымазаны в чем-то вонючем, похоже, его рвало. Пеленки тяжелые и мокрые. Чонгук морщится, не понимает, зачем им с ним якшаться. Они оставляют ребенка в доме и уходят. Никто уже не может ему помочь. Взрыв, взрыв, еще один. И еще. Кто-то наступает на мину. Осколки пластмассы и мелкая галька разлетаются серым фейерверком. Каждую секунду кто-то умирает. Каждую секунду люди теряют смысл жизни. Тэхён вскрикивает. И медленно, точно никуда, вообще-то, не торопится, опускается на колени. Чонгук оглядывается назад; воздух резко иссякает. Он держится за бедро. На светло-зеленых штанах проступают темные пятна. Чонгук жмурится, растирает глаза; не может быть. Нет, нет. Им же всегда везло. Подлетает к нему, садится рядом. Тэхён смотрит на него с улыбкой… улыбкой? Кому он улыбается, смерти? — Дай глянуть, — Чонгук отнимает его руки от ткани. Ворсинки цепляются за открытую рану. Но ведь в них же не стреляли? — Блять, — шипит. Достает из кармана кусочек марли, максимально осторожно стягивает край штанов вниз, закрывает рану. В голове — пустота. Дикость. Не вот так же… парню всего восемнадцать. Но он закрывает глаза, постепенно перестает дышать. Чонгука мутит. — Что у вас здесь? — Хосок вылетает из-за поворота. — Что с ним? — Мертв. — Пиздец. Пошли, надо разобраться с остальными. Чонгуку не хочется «разбираться с остальными». Ему хочется кого-нибудь обнять. Ему хочется вернуться в бараки, к своему искалеченному мальчику. Ему хочется, чтобы Тэхён — его Тэхён — прижался к нему, и Чонгук знал, что он в порядке. Даже Тэхён не заслуживает смерти. Даже после всего Чонгук не хочет, чтобы он тоже умер вот так. Шатает. Шатает без бухла и долбежки. Чонгук застывает в проеме, не отрывая от тихой фигуры взгляд. Все внутренности кувыркаются и слипаются от ужаса в одну толстую кучу. Душно. Нежность слепит, путает слова. Нежность — это Тэхён. Дерьмо — это Чонгук. Он полное и абсолютное дерьмо в его жизни, вонючий навоз на обочине, главный нервный тик. Тэхён считает, что он этого не осознает? Отнюдь. Еще как. Чонгук сильнее всего в мире ненавидит желание заплакать, ненавидит это тепло в груди. Ненавидит себя слабым. Отказывается таким быть. Плевать ему на мальчика хотелось. Но Тэхён спит. Так мирно спит в его кровати, посапывает, подсунув руки под висок. Полная противоположность терроризму как явлению. Тэхён больше походит на щеночка, чем на взрослого мужчину. От этого так странно ломает; с одной стороны, подойти, наорать, заставить наконец-то, черт побери, повзрослеть. С другой — обезоруживает. Чонгук пережил бы его предательство, Чхусок, Дэйджи и все остальное, будь они друзьями. Но Тэхён был влюблен еще тогда. Воспоминания выворачивают желудок; грязные руки лапают его грудь, ползут червяками по телу, приторный вкус поцелуя. Чонгук словно онемел в тот момент. Было чувство, что он потерял очень близкого человека. Это так и было. Тэхён — извращенец. Тряпка. Слабак. Урод. Мудак. Ебло. Мразота. Чонгук вжимается спиной в дверной косяк. Мускулы сводит, зудит в горле; кажется, его сейчас вырвет на этом же месте. Вырвет без пойла и без порошка. Боже, сделай так, чтобы Тэхён не проснулся. Еще одного «Гук-и» он просто не выдержит. У Чонгука нет слез и эмоций. Он выкован из армейской подготовки. …Тэхён кричит во сне. Кричит, и это невозможно игнорировать. Мечется по койке в поту. Стены в бараках тонкие, их в два счета могут услышать; Чонгуку приходится самому трясти его за плечо. Мальчик распахивает глаза, таращится на него. — Тебе снился кошмар, — Чонгук тут же отдергивает руку, отворачивается. — Перебудишь всех. Спи. Он забирается с головой под одеяло. Его кошмар — не сны. Его кошмар находится с ним в одной комнате. Тэхён очень не хочет плакать снова, но плачет; зажимает рот и плачет. Он просто уверен, что Чонгук сейчас сдернет с него одеяло, вцепится в штаны. Никто не услышит. Никто не придет на помощь. Тэхён хочет ринуться к нему на руки… и от него хочет ринуться прочь. Чонгук страшнее войны. Чонгук различает всхлипы и не уверен, что хочет знать. От него не укрывается, что Тэхён под одеяло спрятался как раз из-за него. Он поднимает свои ладони, смотрит на них, словно впервые видит. Тень удивления заскользила все-таки; он этими же самыми руками прижимал его к полу, душил, бил и ими же обнимал. Разве это не странно? Разве не странно, какими непонятными и заблудившимися, двуличными бывают люди? Тэхён его боится? Наверное, заслуженно. Если Чонгук обнимет, Тэхён успокоится или испугается еще больше? Нет, не надо проверять. Он несет в голове всякую чушь. Тэхён никто ему, случайно попавшийся под руку человечек. И ему все равно, что с ним. Все равно. Все равно. Все равно. — Тэ? — Гук-и… Боже. Это — как рваться со всех ног домой, как нестись на всех парах навстречу. Тэхён спадает с постели, ползет по полу; Чонгук бросается туда и сам отбивает колени, падая вниз. Тэхён оказывается в его руках, он умещается в них полностью. Чонгуку в рот попадает что-то соленое. Трясет обоих. Тэхён уверен, что это его конец, но Чонгук не бьет почему-то. Почему-то не отталкивает, хотя и должен был. Ради них обоих, ради правильности этого мира Чонгук должен сейчас подняться и стряхнуть его, а затем громко уйти, оставив на месте мальчика лужицу из боли. Ведь не надо быть мудрецом, чтобы осознавать такие элементарные вещи: он не терпит, когда на него вешаются, он солдат, ему мешает обуза. — Почему? — давит из себя. — Почему ты меня не убил? Почему ты меня не защитил тогда? Почему ты делаешь то одно, то другое? Ты же обещал, Чонгук. Ты говорил, что всегда будешь рядом, что я могу спрятаться у тебя за спиной. Ты говорил, что мы никогда не поругаемся, ни за что. Но мне так страшно, так плохо из-за тебя. К кому мне бежать, если не сюда? Я же правда тебя навсегда, очень сильно, больше всего на свете, больше всех звезд, и вселенной, и планет. Больше всего. Ты для меня все. Мой мир, мое солнышко. Почему ты стал таким? Почему ты превратился в такого себя, неужели я в этом виноват? — Тэхён, — голос трескается, как сухие поленья. На Чонгука кричат; целый мир орет на него. Он уже ничего не знает, ничего не понимает. Белыми пятнами плывет перед глазами картинка. — Все равно люблю. Все равно буду любить! — мальчик бьет его по грудной клетке. Кулаками. — Назло! — плачет. — Назло всему! Назло тебе! Никого у меня больше нет, понимаешь? Ты слышишь? Никого! Так что, пожалуйста, — он стекает по его футболке вниз. Вжимается лицом в колени. — Не делай так больше. Не делай… мне больно. Не делай мне больно! Но Чонгук и звука не слышит. Он оглох. Он открывает рот, чтобы произнести очевидное: все так. Ты же знаешь, на что пошел. Мое настроение, моя смелость, моя слабость — все переменчивее ветра. И ничто не будет хорошо. Ничто не будет вообще. Неважно, что я хочу сказать «да». Я не могу себе этого позволить. И ты будешь плакать, уткнувшись лбом в колени и выслушивая мой ор. Ты будешь дрожать, когда я буду поднимать на тебя руку. Ты будешь просыпаться с криками. Ты никогда больше не сможешь любить. Целоваться. Трогать себя. Ты исковеркан добровольно, по своей же собственной глупости. Ничто. Никогда. Не изменится. Ад не имеет часов работы. Тэхён не слышит этого, засыпая на чужих коленях, пока грубые пальцы путаются у него в волосах. Чонгук убежден: привязанность — самая дикая человеческая черта. И все же больше мальчика не трогают. Он проводит остаток месяца на койке; каждое утро рядом с кроватью стоит литровая бутылка с водой и плошка с рисом. Чонгука нет часами и днями, но когда он возвращается, то просто ложится в угол, укрывается куском брезента, оставив Тэхёну хлопковое покрывало. И спит. Тэхён начинает ходить на щиколотках. С непривычки натирает себе места, где острые выступают косточки. Чонгук сминает последний пакетик жевательного табака. Сеул трещит. А когда мальчик, ковыляя, без остановок проходит до конца коридора и обратно, а потом ярко улыбается, Чонгуку больше не интересен ни Сеул, ни весь этот мелкий мир. У Хосока было много вопросов. Чонгук лгал про родство, про двоюродного брата, про отсутствие у Тэхёна своего дома. Содержать на деньги армии какого-то левого человека, который ничем не помогает и ничего не делает, было так себе затеей. Чонгук все еще не мог себе ответить, почему он оставил его у них. Казалось, ради развлечений. Но вот прошла неделя, вторая, как они вернулись с линии фронта. По утрам жало в штанах, но он сдерживался. От мысли, что после опять накатит это гадливое чувство, останавливался. Хотя ежу было понятно, что надолго такое не сработает. А потом приехали новички. Зеленые, наглые, еще не надтреснутые из-за происходящего вокруг — и где таких берут? Места стало не хватать. Чонгук перетащил его койку в угол кубовой, поближе к кухне. Туда часто заходили, но выбирать было не из чего. Объяснять другим, кто он и что он здесь делает… любой другой бы на его месте замаялся. А Чонгук не стал. Он вообще ни о чем ни с кем не разговаривал. Ему было глубоко пофиг на мнение окружающих, Хосок не брыкается, и ладно. А… зря. В армии запрещено насилие, сексуальное в том числе. Карается жестко. Даже в такие времена — им все еще нельзя. Только вот проблема в том, что Тэхён не солдат. С ним можно сделать все что угодно, и спустя какое-то время до голодных глаз стало доходить. Сперва это были насмешки. Потом — любопытство. Однажды один из новичков, это уже потом Чонгук узнал, как его звали и чем он славился, перебросился с Чонгуком парой ниочемных фраз и спросил: — Этот мальчишка — типо вианбу, да? Чонгук поморщился. — И? — Так он чист? — Не противно? Он пожал плечами. — Какая разница, куда пихать? Действительно… разницы нет. Тэхёна будят твердые шаги, вырывают из постели чьи-то руки, не Чонгука — он начинает вырываться и оглядываться по сторонам. В кубовой трое. Один закрывает ему рот ладонью; у Тэхёна расширяются зрачки. Чонгук стоит в пяти метрах, стоит и… наблюдает. Просто смотрит, ничего не делая. Потому что это будет правильно, это будет хорошо. Тэхён для этого и создан. Он подстилка, мальчик для утешения, вианбу, называйте, как хотите, и пора завязывать с этой дурацкой историей. Чонгук доказывает самому себе, ему, всем, что ничего совершенно не происходит. Тэхёна надо обижать как можно сильнее, пора возвращаться в старые добрые времена. Чонгук наконец-то чувствует себя спокойно. У него распрямляются плечи, спокоен взгляд. Да, да, так все и должно быть. Сейчас Тэхёна изнасилуют, парням станет легче, поднимется настроение в отряде, ведь солдатам тоже нелегко. Многие женщины добровольно идут на станции утешения, чтобы помочь воинам своей страны, это их женский долг. Тэхён — не баба, но тоже пригоден. Бракованный немножко лишь товар. С мальчика стаскивают портки. Чонгук не слышит криков; видимо, его уши уже настолько привыкли к этому звуку, что перестали транслировать его в мозг как информацию ненужную. Каждая деталь врезается в память, отчаянно сжатые ладошки на ткани, оголенная верхняя часть ягодиц, когда мужчины сами приспускают штаны, робкое «Гук-и», выданное Тэхёном на выдохе. Тэхён опять, конечно, плачет. Бог знает, как в него вообще войдут сразу два члена; Тэхён обычно стонет, даже когда в нем двигается всего лишь кончик пальца. Сколько можно, сколько можно плакать… Чонгук сжимает сквозь ткань затвердевший ствол. Трое взрослых, огромных мужиков. Один мокрый от испуга мальчик. С него самого семь потов сходит. Дикое, зудящее возбуждение, никогда все не было настолько ярко, настолько болезненно. Тонкий, как скальпель, визг режет уши. Сердце сжимается и распинается во все стороны. До солдат доходит, что без жидкости его брать бесполезно, точно так же, как он, сплевывают на пальцы и растирают по всей длине. Но слюны мало. Она быстро высыхает, и каждое движение становится горячим. Тэхёна трахают сзади двое, один обходит и проникает в рот. Ничего, кроме мычания в воздухе не остается. А у Чонгука в глазах стоит бездушие. Чонгук, успевает подумать Тэхён. У него влажное от слез и спермы лицо. Он мертв, пусть сердце и бьется еще. Хоть бы оно остановилось, хоть бы все это остановилось, Чонгук, Чонгук, Чонгук… мне кажется, я — все… Тело трясет. Два члена врываются в него, растягивают. Губы щекочет сальная растительность в немытом паху. Много крови уже вышло, ошметков, налипших на основание кусочков непереваренной пищи. Он пропадает, а Чонгука сковывает по рукам и ногам мощнейший оргазм. Тэхён цел, но не может двигаться. Чонгук победил, но не чувствует триумфа.

...