Напалм

Вот ты открываешь глаза, и перед тобой — угрюмое осеннее небо. На рассвете оно бирюзовое. В полдень докрасна раскалено. Вечером оно кармин. Вот его руки. Он смотрит на тебя, глядит. У него столько всего несказанного под веками, что хватило бы на рыночную эпопею, но он тебе ничего не скажет. Ты хочешь, чтобы он поцеловал тебя в лоб; он гладит тебя и чешет за ушком. Потом он меняется в лице, и вот ты узнаешь второго его. Того, который солдат. Он сильный, смелый, грубый и не знает чувства жалости. Ты не хочешь жалости. Ты просто хочешь поцелуев. Ты всю жизнь просто хотел поцелуев. Вот ты смотришь на него и не понимаешь, как так вышло, что легкие всмятку. Почему-то тебе хреново. Нет, не хреново, ужасно, невыносимо, страшно, терпко, горько. Ты сильный. Ты не хочешь ощущать все это. Но вот он — в твоих руках. Ты не понимаешь, почему у тебя болит. Тебя ведь никто не трогал. У тебя нет ран. Но ты не можешь, не можешь, не можешь! Это же Тэхён, это твой глупый мальчик, которого ты знаешь с детства. Ты не переносишь его. Тебя он раздражает. Тебе противно от поцелуев, нет, не противно. Ты кутаешься в пальто своих дум. Ты как будто не понимаешь, почему ты делал все эти вещи. Тебе хотелось ранить его, очень сильно, максимально. И сейчас тоже… наверное. Ты чувствуешь себя максимально странно. Вообще все вокруг выкручено до максимума. Ты будто спишь, но это не сон. Твой мальчик лежит на полу. Он не двигается. У него обнажена нижняя часть спины, бедра, ноги. На коже светятся пятнышки крови. Ты столько раз видел его с этой стороны, но сейчас замечаешь, что никогда не видел с другой; не видел его голую грудь или живот. Ты всегда старался не смотреть ему в глаза, когда брал его. У тебя трясутся руки. Ты бы умер с радостью. Ты безумно хочешь умереть. Ты пытаешься дать себе разумное объяснение — почему ты так с ним? Даже после вступления к Дэйджи, после разноса школы, после предательства тебя — ты был слишком жесток. Ты знаешь, что не это тебя так встревожило. Ты копаешься в себе, хотя тут не время и не место; снаружи все еще война. Вы все еще торчите где-то на перепутье между адом тут и адом там. Вы торчите тут уже которое — десятое — лето подряд. Но отчасти ты понимаешь. Тебя так колотит, потому что Тэхён полностью себя принял. Он говорит тебе прямо о своей любви; он боится, но не себя, а только твоих поступков. Тэхён ничтожество и он не пытается утаить это. Он любит тебя. Ты это знаешь точно; он любил тебя еще много-много лет назад. Ты хочешь, чтобы он перестал, и поэтому его бьешь, но мальчик по твоим правилам не играет. И все равно тебе нельзя! Тебе нельзя к нему. Ты очень хочешь, рвешься, но это запрет. Ты хочешь быть другим и все бы за это отдал. Ты ругаешь бога и спрашиваешь, почему вы не могли родиться в другом месте. Почему он не мог быть обычным мальчиком, а ты не мог быть его обычным соседом. Почему вы не могли расти простыми детьми. Без комплексов и выстрелов этажом выше. Тебе так страшно из-за того, что не противно. Совсем. Тебе тепло. Тебе так нравится, когда он жмется к тебе, прося защиты, когда он трепетно касается пальчиками твоей кожи и коротко стриженых волос, и ему совсем ничего, что ты колешься. Ты готов все отдать, только бы не было этого липкого страха. То, что тебя мутит — самообман. Ты говоришь себе, что это мерзотно, но ты врешь, и от этого сжигает еще больше. Ты не сильный вовсе. Ты слаб, как поджатое перышко. Тебе хочется расплакаться. Ты задушишь в себе это; но желание останется комком на подкорке тебя. Ты ненавидишь себя сразу столько раз. И за мягкость, и за свое глупое тело, которое так ярко реагирует на Тэхёна, и еще сильнее — на притиснутого к полу насилованного Тэхёна. Непонятно, почему тебя настолько штормит от этой картинки. Ты ощущаешь себя еще бóльшим мудаком. Ты гладишь его по спине. Она такая крохотная — кажется, ты уместишь ее в паре ладоней. Под шестым позвонком видно черную точку. Ты когда-то думал ее вырезать в надежде, что это вернет все назад. Не вернет. Тебе больно вместе с ним. Твое горло стянули поперек и раздавили; ты не можешь вдохнуть. И не отводишь от него глаз. Тэхён должен был по твоему плану разлюбить тебя, испугаться, начать избегать. И он начал. И испугался. Но привязанность никуда не исчезла… видимо, чтобы ее порвать, надо совсем убраться друг от друга. Ты поднимаешь его, кладешь на койку. Взгляд забегает к уродливым шрамам на ступнях; тебе больно, больно, больно. Больно за него и вместе с ним. Ты вспоминаешь, сколько раз делал ему плохо сам; ты пытаешься обосновать это логически. Но не можешь. И отпустить ты тоже не можешь. Боишься — Тэхён без тебя не выживет. Его необходимо защищать и спасать, как маленького ребенка. Тебя раздражает его несамостоятельность; но ты вспоминаешь, как он лишился ног, и совесть грызет отчаянно. Да, конкретно в этом Тэхён не виноват. Но ты помнишь? Тебе нельзя, все еще. Не пробьешься. Ты мочишь кончики пальцев слюной и вытираешь кровь с его ягодиц. Тебе сложно устоять на ногах. Ты слаб. И не отдаешь себе во всем этом отчет; ты уверен, что это слепая ненависть «просто потому что», ибо ты бездушная мразь. А на самом деле ты просто мразь. Не бездушная, хотя хочешь такой быть. Ты все в себе разогнал в самые дальние и темные уголки, ведь страшно. Ты никогда не позволишь себе ответить ему. Ты никогда. И мальчик, твой маленький, которого ты любишь, которого ты кошмарно и до ужаса, без которого ты жить не сможешь — будет плакать. Уткнувшись лбом в колени. Ты выместишь на нем всю злость за свои чувства. Ты настолько сильно хочешь ненавидеть, что будешь притворяться, пока он наконец не спасется от тебя окончательно. Помнишь? Ты — всего лишь сухое подобие адекватного человека. И это не завершится никогда.

...

И взрываются напалмовые бомбы. Напалм напитывает маргаритки, что еще как-то умудрились зацвести после долгих лет полива химией. Конвенция ООН запретила применять напалм по отношению к мирному населению, но американцы ее не подписали, а остальные хоть и подписали, но разве это кого-нибудь волнует… Это хаос. Тартар. И среди всего этого безумия сходит с ума один измученный рядовой. Чонгука достали сражения, достали перестрелки, достали отбивающие по бетону неровный ритм гильзы. Очередной день сентябрьской жары, они захватывают вражескую базу, остальные теперь пытаются удрать через подвал. Здание когда-то бывало крепким, но сейчас, кажется, вот-вот рухнет им на головы. Чонгука достали слеги и балки, падающие вокруг. Ноги устали отскакивать от очередного снаряда. Артиллерия гремит, не затихая днями, ночами, вечность. Он все потерял. Остатки разума и хладнокровие тоже. Тэхёна удалось вывезти в Чонджу, где свои палатки раскинул Красный Крест. Он долго цеплялся за его одежду, шепча что-то на непонятном никому языке, умолял взглядом не уходить, только не сейчас. Но оторвали; сначала санитары, потом — жизнь. На этом моменте для Чонгука все закончилось. Тэхён был в относительной безопасности. Чонгук каждый час рисковал сдохнуть. Не парадоксально ли? Он загреб нежность куда подальше, потоптал сверху, утрамбовывая. Нет ничего, ничего и не было. Никаких теплых слов. Ни взглядов. Ни объятий. Пустота. Он не раздумывал больше ни о чем. Прицелься, сожми, откинь. Сфотографируй. Допроси. Избей. Все просто. Город перемалывает их и выплевывает. Он даже ловит себя на мысли, что не знает, против кого борется — им просто говорят, палите туда — и они выпускают шрапнель, говорят, взорвите вон там — и идет в ход фугас. Против них пускают в оборот подлые американские кассеты. Подлые, потому что часть бомб не взрывается и становится сюрпризом для внезапно вставших на мину прохожих. Кассеты, кстати, тоже запрещены. И это тоже никого не волнует. Ему дают день передышки. Он едет в Иксан, узнать, как семья. Его встречает Чиминова оторванная рука. Без Чимина самого. От пальцев по локоть; тридцать сантиметров от человека осталось. Омыта от крови, но затвердела — прошло много времени. Отец и два слова не скажет, мать же кидается ему на шею, не прекращая рыдать. Чонгук пытается добиться от них внятного объяснения, что произошло. Ему ничего не скажут. Все воспринимается замедленно. У Чонгука, кажется, был младший брат. Где же он? А нету. Нету. Нету. Нету! Он даже не помнит поначалу вспышки боли или горя утраты. Он вообще про тот день почти ничего не помнит. Возможно, он и не почувствовал ничего толком. Подумаешь — еще кто-то погиб… Глаза матери, и в них — упрек размером с маленькую вселенную. Слишком тяжело смотреть в лицо ей. И они продолжают воевать — разные отряды, разные слои населения, разные организации, верующие в разные течения обычные люди. Хотя, если начистоту, любой умный человек прекрасно понимает: всем матерям мира больно терять детей. Неважно, в кого они верят, неважно, откуда они родом. И уж совсем неважно, были их дети раньше солдатами, террористами или простыми смертными. Боль одна на всех. Но до тех пор, пока преобладает глупость, будет идти война. Чонгук перебирает ее волосы. У него всего день отдыха, и ему еще надо зайти в пару мест; придется убрать ее от себя и вернуться снова в жерло. Она умоляет его не уходить. Убеждает, что не вынесет и его гибели, встает перед ним на колени и обнимает за ноги. Чонгук глядит на отца — нечитаем. Но все равно всем очевидно: у него нет выбора. На углу улицы свалено в кучу всякое барахло — обивка старых кресел, металлолом, осколки снарядов, покрытые изнутри плесенью упаковки из-под продуктов, обломки досок. Никто не кричит, но у Чонгука в ушах непрекращающийся звон. Надо взять себя в руки — но именно сегодня он не может этого сделать. Ему плохо, как если бы асфальт вдруг выдернули из-под ног. С потолка сыпется пыль; никого в доме не слышно. Он пролезает под торчащей балкой, разглядывает осколки на полу, принюхивается. Запах слишком хорошо знаком. Так воняют разлагающиеся тела. Причем такие, какие валяются в запертом помещении, в духоте, уже не первую неделю. Папаша сдох? Но трупа нигде не видно. Он пробирается через завалы. В дом угодила бомба, каркас здания обрушился. Какой смысл целиться в обычные постройки? Разве не очевидно, что пользы от этого никакой? Дэйджи, видимо, нет. Они просто хотят спалить побольше, на этом их амбиции заканчиваются. Твари. Но Чонгук смотрит на себя в битом стекле и вспоминает, что самая большая тварь здесь — он. У него от боли трещит голова, рвет сосуды. Мышцы отрубаются после третьих суток на ногах. Он смертельно устал, хочет прилечь и уснуть. Но нельзя, можно надышаться ртутью, оставшейся после кассетных бомб, и тогда все, точно крышка. Только Юнги убила не ртуть. Труп запихан в, Чонгука тянет блевать, кухонный шкаф. Он там по частям; рука от плеча до локтя, рука от локтя до запястья и отдельно все, что после. Конструктор, думает он и нервно смеется, мотая головой. Собери-мальчика-сам. Крови целое море, океан, он никогда не видел столько. Туча разжиревших мух кружит над телом, изредка опускаясь лапками на затвердевшую плоть. Жидкости все вышли. Ребра выпирают сквозь обвисшие куски кожи. И все это — Юнги, семилетний, живущий по соседству, сын пьяницы, никогда ничего плохого не сделавший Юнги. Чонгук на ватных ногах отходит в угол кухни, и его выворачивает наизнанку. Противный вкус желудочного сока прицепляется к небу рта. Его рвет второй раз — уже просто водой. За один день Чимин и Юнги сразу, это слишком дикое совпадение, этого не может быть... И только тут до него доходит. Престарелые родители — все, кто выжил. Младших жерло вулкана к себе забрало. Всех… кроме Тэхёна. Тэхён последний. Он уйдет — никого не станет. И Чонгук сползает по стене на пол. Опять все то же самое: пожары, солнце, вонь. Чонгук находит церковь. Бред ли это? Наверняка. Ему говорили, что все церкви в городе лежат в руинах, все, шлюсс, нет от них ничего более. Но вот одна стоит на окраине, целехонька, даже смотрится так, будто из другого мира сюда упала. Он осторожно приоткрывает двери. Внутри стоит душная прохлада, витражи выбиты, ризница сияет открытой дверью. Шаги эхом разносятся над полом. Чонгуку в глаза смотрит Иисус. Нарисованный, конечно; но Чонгук и сам смахивает на плоское изображение. Перед алтарем валяется кучка. Если подойти поближе, можно различить в ней человека. Если еще ближе, можно увидеть на стенах характерные символы, распрысканные желтым баллончиком. И слипшиеся кровью волосы на аналое. Кто-то запыхается за спиной. Чонгук поворачивается; натыкается на выпученные глаза. Мужичок застывает, бледнеет. Делает шаг назад. Он нездешний; Чонгук замечает это, оглядывает платок, повязанный на чужую голову, и все это его слегка напрягает. Незнакомец робко указывает на труп и выдает с сильнейшим акцентом: — Дхэйджи..? Чонгук растягивает губы, качает головой. — Хуже. Мир погас. Чонгук закрывает глаза. Ему все кажется каким-то абсурдным сном; каждая чертова секунда этого котлована ужаса. Религия пугает их вечным адом, но сложно запугать, когда ты во всем этом растешь. Ниточки свидетельств путаются, он не знает, что делают их люди, знает лишь, что цель армии, вроде как, расчищать улицы от террористов, вот только этим они как раз таки и не занимаются. Господи, как же хочется ясности. Как хочется разделения на хороших и плохих. Чтобы в конфликте были две стороны, а не двадцать две. Он бы тогда с готовностью пошел отдавать свое сердце и оружие за родину, не потому, что патриот голимый, нет, просто это — единственное, куда он может себя впихнуть. Но сейчас их войско и войском-то не назовешь. Устав забыли даже генералы, у всех свои цели. И такой разброс, кошмар… Во всем этом шуме он не может понять, чего он сам хочет. Куда он движется. Какая у него задача. Какого добивается исхода. Проблема в том, что исхода не видно, в него почти никто не верит. Осталось надеяться, что когда-нибудь у них всех закончится оружие, боеприпасы, люди, и в конце концов все выйдут на улицы и сдадутся. И обнимутся, и помирятся, и будет счастье. Чонгук смеется. Да, конечно. Дико неохота назад. В руках зудит; три дня не было нормальной работы. Тело ломает от отравы в воздухе. В легких у него, наверное, давно осели пары тяжелых металлов. Чонгук снова мысленно усмехается: если бы там были только металлы, все было бы не так страшно. Но альвеолы накапливают и все остальное тоже, запахи, звуки. И память. Память не стереть. Нет, надо держать себя в руках. Не думать о всяких глупостях. Впереди еще вагон работы, а тоска, тоска подождет. Пусть и скручивает немного желудок от воспоминаний. На крыше здания напротив виднеется кто-то, и Чонгук поспешно юркает назад в храм. Ему померещился в чужих руках противотанковый гранатомет, и на своей шкуре испытать его эффективность совсем не хочется. Он пробирается к выбитому окну, выгибает шею, целится сам. Тарабанит отчаянно, без разбора. Дуло подрагивает от каждого выстрела, стуча по краю проема. Раздается взрыв. Чонгук выпрыгивает вон; его поглощает черный дым. Он затыкает рот и пытается бежать, но глаза сами начинают слезиться и становится жарко, как в печи. Пахнет горелым маслом… на несколько долгих минут темнеет небо. Потом все рассеивается. Он оглядывается и жалеет в ту же секунду, такое лучше не видеть. Вообще, лучше бы он потерялся в этом дыму и рассосался на молекулы. Возвращаться наружу совершенно не хочется. Зачем? Зачем, в самом деле, он продолжает это делать? Не легче ли сдаться? Просто кинуть винтовку на землю, сказать «я все». И ждать. Пока смерть не обнимет и не примет наконец-то к себе. Чонгук уверен, смерть — единственная, кто еще ждет его, кто будет рад его приходу. И он ей тоже будет рад. Эти улицы, вероятно, сейчас самое опасное место во всем мире, долго ждать ему точно не придется. Смерть. Он и впрямь не боится ее. Ему нечего терять, незачем бежать, сломя голову, вперед. На правых и неправых он человечество давно уже не делит. В хороший конец, что однажды должен наступить, тоже не верится. Нет, это продлится еще долго, много лет, всем этот факт очевиден. А бежать некуда, да и не хочется. Если и выберешься за бугор — что потом? Ну, перейдешь границу. Дальше — лагеря для беженцев, жизнь в нищете, страны, которые тоже не слишком рады тебе. Регион и так еле терпит наплыв мигрантов, и тех, и других можно понять. Никто не виноват, что родился в кишащей войнами стране. И точно так же никто не виноват, что ты приехал, и теперь тебя, безработного и не знающего язык, надо кормить и обхаживать. И выходит — никто ни в чем не виноват. Или, как предпочитает Чонгук, виноваты все. Но смерть… он слышит шелест ее подола. Даже чуть-чуть улыбается ей в ответ, ему нисколько не жаль своей дурацкой жизни. Справа вновь гремят выстрелы, и он автоматически отскакивает, и хоть стреляют и не в него, он все равно прячется под козырек. Стрельба утихает. Нет, возобновляется вновь. Никогда это не закончится. Чонгук заходит внутрь дома, прислоняется спиной к стене. Холл пуст. Когда-то здесь располагались офисы, сидели начальники фирм, сейчас здесь нет ничего, кроме мусора на полу. Он так устал, безумно, но руки и ноги продолжают спасаться, хотя голова уже в отключке. Что им движет — неясно, инстинкт выживания, видимо. Но выживать попросту нету смысла. Юнги мертв, Чимин мертв. Да, родители, но он прекрасно понимает, что долго они не продержатся. У них нет еды и воды, и нет сил и авторитета себе ее добыть. Да даже если бы были, в их возрасте шансы выжить ничтожны. У матери слабенькое сердце, два шага, хоп — инфаркт. Особенно теперь, после потери сына. Отец тоже давно болеет, у него артрит. С каждым годом им без лекарств становится все хуже и хуже. Но все эти мысли — на самом деле одна большая, толстая ложь себе. На первый план все равно пролезают мысли о мальчике. Потому что Юнги мертв, Чимин мертв… а Тэхён жив. Чонгук вытирает пот с лица, задумывается. Да, жив. Но можно ли это так назвать, в этом он не уверен. Тэхён искалеченный, задерганный, насквозь пропахший слезами и болью. У него столько травм, одна поверх другой, что непонятно, что его еще держит. Чонгук слабо улыбается. Он никогда не думал об этом в таком ключе, но, выходит, Тэхён не такая уж и тряпка. Он тоже терпит, терпит и продолжает сражаться. Улыбка затухает. Нет, как все это глупо. О Тэхёне нельзя так думать, его уже не существует, от отдельной личности осталась только тень. Даже если мальчик цел, он не сможет начать нормальную жизнь. Как ни вычищайся от всего говна, что между ними было, не получится отмыться. Чонгук и не догадывается, как Тэхёну больно. В его голове все просто: говоришь, что любишь — значит, Чонгук возьмет. А если не хочешь, чтобы тебя трогали, разве это любовь? Лепет. Чонгук свое возьмет и попользоваться даст, не жадный. И Тэхён знал, на что идет. Сам и виноват. Но почему-то… жаль. И как Чонгук не пытается, это рвется наружу. Жаль, жаль. Хочется плакать тоже. Он сильный; он не плачет. Нет такой функции. Но Тэхён одним своим видом вызывает целый шквал всего, и кроме злости и ненависти там еще очень много разного. Чонгук запихивает эту мысль себе в глотку; мысль упрямо высовывает свою усатую морду из головы. Боже, он сходит с ума. Тэхён. Чонгук машинально повторяет про себя его имя. Тэхён. Тэхён. Много-много, сотню, двести, триста тысяч миллионов раз. Оно стынет на языке соленой каплей. Тэхён никогда не будет счастлив после всего, что было, не справится. И Чонгук — он точно так же. Он не помнит ни одного счастливого дня за последние десять лет. Он слишком погряз в этом кошмаре. Хорошо уже не будет, поэтому Чонгуку очень спокойно умирать. Остается только попрощаться с ним в последний раз.

...