Напалм

Здание старшей школы переделано в госпиталь — их в городе так не хватает. Но, несмотря на множество жертв, классы в большинстве своем пустуют, и Чонгук напрягается, когда проходит мимо них. В актовом зале почему-то отсутствуют кресла, вместо них аккуратными рядами выложены черные пакеты. Можно не заглядывать внутрь, и так ясно, что там. И ни одной живой души. Это точно Красный Крест? Но вот на втором этаже начинаются звуки, голоса, какие-то признаки жизни. Он натыкается на женщину в халате, только что вышедшую из кабинета; они смотрят друг на друга какое-то время. Чонгук отмирает, спрашивает про мальчика. Женщина косится на автомат в его руках, на нашивку пониже плеча, но выбора у нее тоже особо нет. Поразительно, как врачи беззащитны в таких ситуациях. — Мы перенесли его в отдельный кабинет, потому что он никак не мог заснуть, — коротко объясняет она, проводя его по коридорам. — Нас недавно атаковали. Они пришли оттуда, — и указывает рукой на черный вход. — Многие погибли. Осталось двадцать семь раненых, поэтому так много места. Нас здесь всего пятеро добровольцев. Вы ему кем приходитесь? Чонгук открывает рот, но голос оттуда вылетает осипший и глухой. — Никем. — Это вы его привезли? Кивок. Женщина приоткрывает дверь в кабинет рядом с лифтом. Дубовый стол сдвинут, полки поломаны и, как обычно, выбито оконное стекло. У стены, короткой, метра в три, на расстеленной под подоконником ткани, подсунув под голову связанный в узелок свитер, спит он. Чонгук вздрагивает. У него запотевают ладони, в голове вихрятся панические мысли. Он делает шаг вперед, опускается на пол. Тэхён мирно сопит, уткнувшись носом в кулак. Ноги высунулись из-под покрывала, Чонгук прикасается к ним — две полосы на подошвах, комки сросшейся кожи. Белый гной под прозрачными тканями. Пальцы грязные. У Чонгука в глазах все черным обливается, и так хочется отмотать время назад. Чтобы всего этого не было. — У него разрыв прямой кишки. Его жизни ничто не угрожает, но… — Что это значит? Она смотрит на него с долей разочарования. — Боль при испражнении, кровотечение, спазмы, жжение. Может развиться парапроктит. Чонгук неосознанно сжимает ткань. Все слова затекают в него и варятся друг в друге, отчего охота сбежать подальше. Он снова переводит взгляд на него; дыхание спокойное, тихое, красивый разрез глаз, челка… — Когда он проснется — убедите его поесть, — и она уходит. Чонгук пересаживается поближе. Рука подцепляет чужие пальцы, накрывает их. Будить? Но он не решается. Происходящее не укладывается в голове; неужели мало было ног? Почему обязательно это? Как глупо все… Умереть, значит. Все, что остается людям вроде них; больным на всю голову, с покалеченной психикой, ранами, тревогами, которым нечего больше искать в этом мире. Следующая жизнь наверняка будет лучше. Чонгук поглаживает его ладонь, разглядывает такие слишком знакомые черты, вспоминает тот единственный раз, когда Тэхён отважился сделать шаг навстречу. Чонгуку в тот момент стало так страшно, что он оттолкнул. И наорал. И… ударил. Слишком много всего было для одного дня: Чхусок, проклятый праздник, пустая школа, Тэхён в коридорах. Тэхён в черной одежде. С канистрой бензина и спичками. Тэхён, добровольно вступивший в ряды террористов… Такое не прощается. Но Тэхён и не просил его простить, он просто вцепился в руку, умолял лишь выслушать, а когда Чонгук начал вырываться, прижался к нему, как делал всегда. И поцеловал. И извинился снова. Потому что Тэхён давно уже не смотрел на него как на приемного брата или лучшего друга, все давно уже было по-другому. И это чувствовалось в воздухе; по его смущению, когда они где-то переодевались, по неуместным сценам ревности, точно он — очередная влюбленная в Чонгука девчонка, по постоянному желанию касаться, и не только рук, а везде — под одеждой, в волосах, между ногами. Тэхёна вело от него, уносило со страшной скоростью, Чонгук… Чонгук испугался. Безумно испугался. И проще было забыть, оттолкнуть, убрать его насовсем. Только Тэхён неубираем. Чонгук ему столько раз говорил, чтобы он ушел. Потом начал поднимать руку, потом это вошло в привычку. Он уже не особо отдавал себе отчет в причинах, ему просто было все равно. Он закрылся ото всех, стал ссориться с семьей, с братом. Потом, в один хмурый, дождливый день собрал все вещи и ушел из дома. Начались тренировки. В армии стало просто; ешь, спи, слушайся. Игнорируй насмешки и вопли себе в уши. Минуло еще несколько месяцев, герилья разгоралась с каждым днем, Дэйджи, казалось, были везде, и у людей не было шанса. Тэхён предпочел присоединиться к самой сильной стороне, так было проще выжить. Иксан оккупировали. Вместо службы теперь был полный кавардак. Чонгук вернулся домой, там они снова столкнулись. Чувства не прошли. Можно делать все что угодно, чтобы выдрать из себя любовь. Можно превратить ее в силу и направить на благое дело. Можно долго мотать головой, отказываясь от этого. Можно притвориться, что вообще такого слова не знаешь, и откладывать момент осознания на долгие, долгие годы. Чонгук ненавидит — нет, на самом деле просто хочет ненавидеть — но принять не сможет никогда. Тэхён — мальчик, парень. Если бы он был девчонкой, все было бы куда проще, но разве тогда бы они сблизились? Бог знает. Его все равно нельзя любить иначе, кроме как друга. Только какая дружба после того, что произошло между ними? Правильно. Никакой. Оба это прекрасно понимают. Чонгук коротко вздыхает. Сейчас ему и впрямь жаль, что он так с ним поступал. Может, не стоило. Может, надо было просто уехать бог знает куда, пойти служить вдалеке от родного города. Тэхён, он ведь просто несчастный, влюбленный не в того человека ребенок. Пусть всего на два года младше, но психологически между ними разница в сотню лет. И все-таки грустно. Даже обидно, что так получилось. Будь Тэхён девушкой, Чонгук никогда бы не сделал ему больно. Но какие бесполезные рассуждения… Хочется прикоснуться. Просто в последний раз. Чонгуку по-любому умирать, а смерти все равно, в кого ты там при жизни втюрился. И он поддается, осторожно убирая его челку с лица, заправляя волосы за ухо. Тэхён что-то бормочет во сне, не разобрать. Он выглядит очень плохо, сказались события последних месяцев, кожа сухая и бледная, хотя осень все еще жарит их на масле каждый день. Очень много солнца, ничуть не загорелые щеки. Скулы из них торчат. Чонгук закрывает глаза. Смерть, значит. Что ж, было приятно пожить. До свидания. Но ему не дают, и приходится открыть их снова. Тэхён хмурится во сне, ворочается беспокойно. Похоже, начало сниться что-то страшное. Потом с губ срывается один тихий вскрик, второй, третий. Чонгук заносит руку, чтобы потрясти за плечо; Тэхён распахивает глаза. Вопль. Чонгук отшатывается от него, Тэхён орет, забираясь под покрывало. Его трясет с головы до ног. Чонгук разбирает «нет, не надо, прошу, не трогай», хмурится, оттягивает кусок ткани на себя и сталкивается с выпученными глазами. Тэхён в ответ жмурится, мотает головой, пытается спрятаться. — Тэхён, — хрипло. — Все хорошо. Это я. — Не надо, — мальчик всхлипывает, отползая подальше. — Не трогай… пожалуйста… — Я тебя не трону. Не плачь. И в доказательство своих слов поднимает руки, показывает пустые ладони. Тэхён сжимается. — Они сейчас придут, да? Они снова придут за мной? Я не хочу снова! Не надо! Не надо больше! — Тэхён… Он не знает, что сказать. У мальчика истерика; он не контролирует себя. Но… разве можно его в этом винить? Нельзя. Надо как-то его успокаивать, и Чонгук тянется вперед, чтобы взять на руки, но Тэхён взвизгивает и отпихивает его от себя. Он не доверяет. И голосу этому тоже. За последние несколько лет Чонгук не сделал ему ничего хорошего, ни разу не обнял, не приласкал. Всегда только больно, только удары. Тэхён попросту не поверит ему еще раз. — Никого нет, — твердит Чонгук по кругу. — Никто не придет, Тэхён. Никто тебя не обидит. — Ты пришел… меня… — Нет. — Больше не надо, умоляю, — мальчик закрывает ладошками лицо. Рыдает. — Не могу, не могу, не могу… не трогай… мне страшно… — Я тебя не трону. — Т-ты уже так говорил… Чонгук недовольно цокает. Да, говорил. Сейчас пожалел. Как раньше уже ничего не будет, Тэхён невменяем, с ним бесполезно разговаривать. Да и трогать бесполезно; от прикосновений тот только скулит и прячется. Что, Чонгук? Получил «свое»? Распишись… — Я ничего с тобой не сделаю, — повторяет. — Никогда. И никто не сделает. Все позади, Тэ. Все плохое закончилось. — Правда? Ты не врешь? — Смысл мне тебе врать? Ну, тише, тише. Я просто поговорить пришел, а ты сразу в слезы. — Ты же меня ненавидишь… — голос опускается до шепота. Тэхён все еще плачет, но хотя бы перестал верещать — и то хорошо. Чонгук задумчиво качает головой. — Нет. Но потом будем рассуждать, поешь сперва. Тэхён вяло садится на полу. Теперь можно рассмотреть его потрепанную больничную одежду, болезненно-желтое лицо, тремор рук. На кашу, оставленную в плошке на стуле рядом, он смотрит так, будто ничего отвратительнее в жизни не видел. — Я не хочу есть. — Надо, — с нажимом повторяет Чонгук. Такая внезапная пустота в голосе его пугает. Тэхён успокоился в мгновение ока, но разве можно назвать его нормальным? Нет, он… совершенно неживой. Пластиковый. — Честно только скажи, — и усмехается. Горько так. Тэхён — и усмехается… — Зачем ты сюда пришел? Хочешь, чтобы я еще раз тебе отсосал? Может, хочешь забрать меня к своим друзьям и посмеяться? Зачем, Чонгук? Чонгук молча опускает голову. Зачем? Он и сам не может ответить. В таком тоне с ним никогда еще не разговаривали. Тем более он, который чаще всего лебезил и унижался, лишь бы не разозлить любимого старшего хёна. Но сейчас Тэхёну будто все равно; он смотрит с холодом. И усталостью. Видимо, у них обоих попросту кончились силы. Неужели наступил момент, когда уже все равно? — Попрощаться, — тихо, на выдохе. — Со мной? Зачем? Тебе же наплевать, — Тэхён поджимает колени к груди. Из глаз снова катятся слезы, но Чонгук предпочитает думать, что это крохотные алмазики. Такие синие, будто лепестки льна. И теплые. — Тебе пофиг, Чонгук, — утверждает, всхлипывая. — Ты делаешь все хуже и хуже, каждый раз, каждый день мне в миллион раз хуже, чем до этого. Ты специально, да? Ты специально это делаешь? Ты хочешь, чтобы я сам умер, добровольно? — Нет, — Чонгук перехватывает его руки, после чего следует новый поток слез. — Не хочу. Ты должен выжить обязательно. Слышишь? Просто игнорируй меня теперь всегда. Забудь. — Ненавижу тебя, — шепчет Тэхён. — Пришел, чтобы поглумиться. Как будто ты не знаешь, что я не могу делать вид, что мы незнакомы! — Тэхён… — Нет, дослушай до конца! Я шесть лет — шесть лет, понимаешь, — он отворачивается, пряча лицо, — жду. Жду, что ты простишь… поймешь, может быть, почему я так делаю. Но ты не понимаешь, — слезы катятся по щекам. Чонгук протягивает руку, осторожно их стирая. — И не хочешь понимать. Я тогда, в конце лета… ты же знаешь, мама с папой умерли. У меня не было денег. Ничего не было. Они вербовали людей. Папа всегда говорил, что неважно какими методами, но я должен выжить… мне заплатили, Чонгук. Я мог купить себе еды. Мне дали жилет со взрывчаткой, пистолет. Они забрали нас в свои тренировочные лагеря. Нас было двадцать человек, мальчики, всем по тринадцать. Нас научили стрелять… сказали, что за нами, за Дэйджи — светлое будущее, что нас благословит Бог. Мы все решили, что это наше предназначение… Чонгук стиснул его ладонь. Ему этого никогда не рассказывали. — Мы тренировались на базе спецназа, вместе с разведчиками. Помнишь, меня не было весь август? Я был там. Каждое утро нас заставляли читать Библию, ходить в храм… мы тогда были простой организацией. Уже потом нас объявили сектантами, экстремистами, террористами, и бог знает, кем еще… все получили задания, чтобы показать свою любовь к Богу. Я должен был поджечь нашу школу. Они хотели, чтобы там было как можно больше народу, но близились праздники, и я пошел туда, когда там было пусто… почти. — Ты мог просто прийти к нам, — Чонгук поджимает губы, ему горько все это вспоминать. Рана словно свежая, еще стынет. Худший день его жизни. — Ты мог постучаться к нам, сказать, что тебе нужна помощь. Ты же знаешь мою мать. Она скорее сама не будет есть, чем даст голодать чужому ребенку. — И я сидел бы у вас на шее, — он упрямо мотает головой. — Ты ведь знаешь, что я бы не смог. — Знаю. — У меня не было выбора. Но… я надеялся, что ты поймешь, — голос ломается. — Не простишь, но хотя бы поймешь… было поздно. Ты никогда и не пытался. Просто сделал вид, что мы чужие. А сейчас — зачем ты пришел? Узнать, как дела? Не надо издеваться надо мной, хватит. Мне плевать, сдохну я завтра или нет. Хочешь, чтобы я убил себя? Хорошо. Я выполню твою просьбу. — Я этого не говорил, — перебивает. — Я здесь вообще не за этим. — А за чем? Что ты подразумеваешь под этим «попрощаться»? Пытаешься еще раз показать, как тебе наплевать на меня? Почему ты снова это делаешь, почему?! Я даже не знаю, зачем я все это говорю. Ты никогда не слышишь, — у него вздрагивают плечи. Чонгук застывает. — Ты же знал, что я люблю, что я вытерплю все. Знал, что я виноват и что ты можешь делать все что угодно! Зачем, Чонгук? Ты был для меня всем… когда умерли родители, ты сказал, что защитишь меня от всего плохого. Что мы никогда, никогда не поссоримся. А потом… ты так разозлился, потому что я тебя поцеловал? Я знаю, что для тебя это неправильно, что ты так не можешь, но я же извинился... я столько раз извинялся! Я еще раз могу, прости меня, прости! Я знаю, что я сам во всем виноват! Прости, что я посмел тебя тронуть, что я влюбился! Извини! Этого ты ждал? Извини! — Ты не должен так считать, — Чонгук заглядывает ему в глаза, пытаясь донести свою простую мысль: парни парней не любят. Так не бывает. — Ты путаешь любовь непонятно с чем. Но сразу же долетает смысл собственных слов. Тэхён путает? Но ведь… как раз Чонгук первый захотел зайти дальше. И это ненормально, что ему нужно было именно его, а не кого-либо другого. Но ведь другим мужикам тоже нравилось? Это же просто отверстие в теплом теле. Спереди влажно, сзади узко. Без разницы, мужчина или женщина. Правда, тогда это было в других условиях, женщин среди солдат не было, не было и альтернатив. Чонгук всегда мог снять шлюху, или, на худой конец, кого-нибудь себе найти. Не нашел же. Эта мысль, на самом деле, и в голову ни разу не приходила. Тэхён мотает головой. На лице — пустота. — Я ничего не путаю. Я не виноват, что у меня есть чувства. Не виноват. А ты… ты только делаешь больно. Как будто раньше ничего не было. Что я тебе сделал, Чонгук? Почему ты так? Чонгук хочет открыть рот, что-то ответить. Не может. Отвечать ему нечего. Тэхён плачет еще полчаса, пока острая боль внутри не утихает. Чонгук остается рядом; просто сидит, гладит его руку. Уговаривает поесть. Сам не понимает, почему он это делает; было же в планах просто сказать «прости» и уйти. Действительно, тут нечего больше разъяснять, и так понятно, что хорошо уже не будет. Тэхён дрожит, даже когда просто касаешься его одежды. Он не может нормально ходить, боится питаться, потому что дико больно ходить в туалет. Чонгук сам хоть и здоров, но головой понимает, что от человека в нем осталось мало. И бесполезно пытаться сейчас что-то исправить. Но… забота не ощущается чем-то утомительным и противным. Наоборот. И красные пятна тоже не вызывают отторжения, хоть он и знает, откуда эта кровь выходит. Чонгук вообще терпеть не может болеть; Чимин раньше часто простужался, и его приходилось выхаживать, приятного в этом мало. Но именно сейчас ему ни холодно ни жарко. Просто он знает, что это надо. Чимин… Сердце дергается. Умер. И… и Юнги тоже. Все убиты. И Чонгук вспоминает смерть, ее серые платья, и внезапно ему не хочется уходить сейчас. Да, в жизни нет смысла. Да, он не был счастлив ни одной секунды за последние шесть лет. Но именно сейчас ему хочется побыть пока тут. Тэхён сворачивается клубочком возле стены. Оба молчат. Что можно сказать тому, кто тебя мучает? Или тому, кто мучается из-за тебя, все одно. Слишком много всего тяжелого было между ними, чтобы просто закрыть глаза и делать вид, что все круто. Чонгук спокоен внешне, но внутри шторм. Он чувствует отголоски вины. Впервые, наверное, за все это время. Он и впрямь никогда не отваживался выслушать его до конца. Для него тогда это было как гром среди ясного неба; признание, поцелуй, автомат. Его до сих пор трясет. Не то, чтобы он простил… хотя к чему это вранье, дело давно не в этом. Просто Чонгук не позволит себе слабость. У него есть курс движения, сила в мышцах, боевые задачи. Обо всем прочем и речи быть не может. Да, ему тяжко, но страх сильнее. Он попросту не может отпустить поводья. Даже… даже ради Тэхёна. Но мальчик смотрит на него протяжно, долго, и от этого никуда не сбежишь. — Ты уйдешь? — А ты хочешь, чтобы я ушел? — Да. Чонгук удивленно поворачивает голову. Он не этого ожидал, совсем не этого. Тэхён всегда просил об обратном. Неужели все закончится вот так? — Помнишь, — сипит Тэхён, — тебе нельзя. Ничто никогда не изменится. — Изменится… — Ты должен оставаться сильным. Тебе идет, — он кашляет, голос неожиданно смягчается, — тебе очень идет быть сильным, хён. Очень. Я люблю тебя. Но ты не позволяешь говорить это вслух. Уходи. И Чонгук уходит. «Хочу тебя поцеловать» — не звучит. Тэхён отворачивается к стене. «Поцелуй меня» — не звучит.

...