"Второй дом"

      Глава 17       «Фрай»       — «Второй дом», наконец, выбрал себе дочь! — голос Найта проходит по залу громогласным эхо, достигая каждого уголка «Второго дома», — сыны «Второго дома», примите её в свою семью, дочери «Второго дома», покажите ей свою любовь!       — Финн, ты что, не видишь!? — я таращусь на него округлившимися глазами и не могу поверить в то, что он не видит этого, — это не дочь Анна! Это не она!       — Сын Фрай, ты себя нормально чувствуешь?       — Это не Анна! Анна умерла! — я тычу в нее пальцем и многие из сынов и дочерей «Второго дома» поворачивают головы в мою сторону.       — Дочь Анна вернулась, ты сам видел, Фрай. Своими глазами. Так ведь?       — Вернулась, черт бы её подрал. Тогда перед нами стояла она, а сейчас… эта девчонка, что лежит на алтаре — это не Анна. Не та Анна, которая вернулась, понимаешь ты меня, блять, Финн!?       — Фрай, сладкий мой, ты будешь третьим, — руки Найта скользят по моим плечам, его длинные спадающие волосы щекочут мои запястья, пока он пытается наклониться к моему лицу и нежно чмокнуть меня в губы, — ты готов?       — Найт, что здесь происходит? Это ведь не Анна. Анна, что умерла здесь от рака, та Анна, что вернулась на следующий день и та, что сейчас лежит на алтаре, это две разных девчонки. Какого хера здесь, блять, творится!? — я в ужасе смотрю в его лицо, на его безмятежную улыбку, на блестящие глаза, от которых веет любовью, и вообще ничего не понимаю, — я ведь видел её своими глазами. Я видел, как она вернулась. Это была она.       — Знаешь, Фрай, «Второй дом» нас меняет. Иногда в очень кардинальную сторону, — Найт ласково глядит в сторону дочерей «Второго дома», на то, как они поднимают вверх руки, на то, как они странно поют, — дочь Робин едва весила девяносто фунтов, когда попала сюда. А теперь посмотри на неё, она расцвела здесь. А дочь Аманда, она вся желтая была, а её печень отказывала, мы считали дни, думали, она не выкарабкается, а теперь взгляни на неё, Фрай, танцует, как ни в чем не бывало. Согласись, это не иначе, как чудом не назвать?       — Не существует никаких чудес, Найт!       — Раскрой глаза, Фрай. Они прямо перед тобой.       За моей спиной разносится глухой стон сына Рэджи, болезненный вой дочери Анны, пение дочерей «Второго дома» и скрип деревянного алтаря. Они насилуют её так же, как насиловали здесь меня. Они делают с ней то же самое. Я вновь сталкиваюсь с ней взглядом, вижу, как она тянет руку в нашу сторону, как закатываются её глаза. Её лицо искажает гримаса боли и страха, а я по-прежнему не узнаю её в лицо. Но это точно не та дочь Анна, что умерла здесь от рака, а затем воскресла как чертов Иисус. Господи, и почему я вообще допускаю мысль о том, что она воскресла? Когда это хрень успела поселиться в моей голове?       — Ты следующий, сын Фрай, — Найт мягко шепчет мне на ухо и катит инвалидное кресло к алтарю.       — Я не буду этого делать, Найт! Я, блять, не буду! Я не такой, как вы!       Найт игнорируя мои крики, всё равно продолжает катить кресло вперед, мимо столпившихся вокруг дочерей «Второго дома», облаченных во всё белое, мимо обнаженных сыновей «Второго дома», заливающих в себя инжирное вино, мимо хохота, пения и завесы убаюкивающего курительного дыма с запахом жасмина. Я цепляюсь ногтями за ручки инвалидного кресла, за руки Найта, за деревянную столешницу огромного алтаря, я не хочу погружаться в это безумие вместе с ними. В мои уши проникает сладкий шепот Найта, и чем дольше я слышу его, тем всё происходящее кажется мне более нормальным и менее безумным, таким, будто ничего не произошло, таким, будто мы не пытаемся изнасиловать толпой дочь Анну. Курительный дым заволакивает собой забитый зал, я чувствую шепот Найта у себя в животе, а когда открываю глаза, то вижу перед собой лишь перепуганное лицо дочери Анны. Ее заплаканное лицо смотрит на меня со страхом, а тонкие губы искривлено улыбаются и умоляют меня сдавленным от боли голосом:       — Прошу, не сделай мне больно.       — Я не… что… — я гляжу в её лицо и не понимаю, что я здесь делаю. Её мокрое тело залито инжирным вином, живот перепачкан чьей-то спермой, на шее уже отпечатались красные вмятины от пальцев. Голоса сыновей раздаются у меня за спиной:       — Давай, сын Фрай, у тебя отлично получается!       — Ты такой молодец, сын Фрай. Я горжусь тобой, — знакомый голос Найта звучит над головой. Его рука опускается на мою щеку ласковым прикосновением, а его губы соприкасаются с моими губами, — ты всё делаешь правильно, Фрай.       — Что я… делаю?       Я отрываюсь от Найта, опускаю глаза вниз, скольжу взглядом по перекошенному от боли лицу дочери Анны, по ее раскрасневшейся груди, по перепачканному липкому животу, в самый низ. Мои руки лежат на её бедрах, а мой член вошел в неё по самое основание, и ведь я даже не понял, в какой момент это произошло. Какого хера я здесь делаю? Какого хера я делаю это с ней?       — Эй, не нервничай так, сын Фрай. Дочь Анна хочет стать частью «Второго дома». Давай же ей в этом поможем, хорошо? — Найт поднимает мой подбородок и снова заставляет смотреть в свои блестящие кристальные глаза, которые кажутся мне сейчас сумасшедшими. Он нежно шепчет мне раз за разом, что дочь Анна пошла на это добровольно, что она хочет стать частью нашей семьи и всё в таком духе, — слышишь, Фрай? Помоги ей. Ты должен ей помочь. Сделай это. Не останавливайся.       — Я не хочу… блять, я не хочу... — я пытаюсь оставить её в покое, но Найт снова впивается в мои губы и прижимает меня к себе. Его язык на вкус как спелый инжир, проникает мне в рот, и я словно улетаю вместе с ним, туда, где больше никого нет, кроме нас двоих, прямо как он и говорит.       — Слушай мой голос, Фрай. Представь меня, представь, что мы делаем это вдвоем, слышишь? Здесь больше никого нет. Здесь только мы с тобой, Фрай. Только ты и я. Ты меня чувствуешь? Прикоснись ко мне. Ты ведь всегда хотел в меня войти? Представь, что ты сделал это.       Я закрываю глаза и чувствую, как Найт берет меня за руку, как проводит ею по своей щеке, по своей шее, по выступающим ключицам, по теплой коже, пахнущей пряностью и жасмином. Я не отрываюсь от его мягких губ, втягиваю его любимый, родной запах, еще сильнее зажмуриваюсь, и тело наполняется сладким теплом.       — Чувствуешь мою кожу? Почувствуй моё тело. Не открывай глаз. Здесь только мы Фрай. Только мы, — его нежный шепот проникает мне под кожу, застревает у меня в глотке, заполняет меня под завязку, тягучий и сладкий, вязкий, как смола и теплый, как сливки. Я так хочу в нём утонуть, — да, вот так, Фрай, не отрывайся от меня. Слушай мой голос. Возьми меня за руку. Прикоснись к моим губам. Тебе хорошо со мной?       — Хорошо… очень… — я дышу ему в рот и не могу от него оторваться. Его запах, его голос, его тепло буквально кружит мне голову.       — Я с тобой рядом. Всегда буду рядом. Войди глубже. Еще глубже, Фрай. Дай мне тебя почувствовать. Не отрывайся от моих губ. Останься со мной. Возбуждение с каждой секундой становится сильнее, пока моё тело не начинает гореть. Я с силой сдавливаю горло Найта и еще крепче вгрызаюсь в его сладкие губы. Мой стон глохнет у него внутри, а к нему примешивается чей-то крик, отдаленное женское пение, голоса сыновей «Второго дома» и звон бокалов.       Когда я открываю глаза, перед своим лицом я снова вижу дочь Анну, лежащую подо мной и стонущую от боли. Она что-то сдавленно бормочет, но я не разбираю, что именно. Найт вновь приподнимает меня за подбородок и широко, любяще улыбается, глядя в мои глаза.       — Ты сделал это, Фрай. Ты принял дочь Анну в нашу семью. Я так счастлив. Ты такой же, как и мы.       — Нет… нет… — а я смотрю на Найта, смотрю на дочь Анну, на себя, на свои трясущиеся, перепачканные в сперме руки, и не понимаю, когда это успело произойти. Когда я перешел эту грань. Когда я сделал это, — нет, нет, нет… блять, что я натворил, Найт!?       — Ты всё сделал правильно, сын Фрай. Ты один из нас. Разве это не здорово? — на лице Найта вновь расплывается эта счастливая, любящая улыбка и он чмокает меня окровавленными, покусанными мною губами. На них оседает привкус металла и инжира, — давай-ка, я тебе помогу. Кажется, тебе не помешает освежиться, что скажешь?       Я не успеваю ответить, как в моих руках оказывается чаша с инжирным вином. Пытаюсь отложить её в сторону, потому что боюсь пить это чертово вино, но чувствую, как Найт забирает её, а затем она касается моих губ. Он запрокидывает мою голову, и я чувствую только то, как оно течет по моей глотке, оставляя после себя терпкий сладкий привкус инжира и меда. Голоса сынов и дочерей «Второго дома» становятся еще более отдаленными, так, будто я отъехал от них на большое расстояние, хотя визуально оно никак не изменилось. Ласковые руки Найта приподнимают мою голову, и я чувствую, как он проводит пальцем по моим губам, приближается ближе к лицу и шепчет обжигающим голосом:       — Господи, Фрай, я безумно тебя хочу. Прости, никак не могу терпеть, — Найт хватает меня за руку и моя голова запрокидывается назад так, что я не вижу ничего, кроме потолка и тусклых ламп на нём, ничего, кроме бликов зажженных свечей и вздымающихся вверх женских рук.       — Найт… не… не делай… — я пытаюсь остановить его, но мой чертов язык заплетается так, что я не могу выдавить из себя ни одной членораздельной фразы, а потому, вместо этого, просто мычу, как отсталый и слюни пускаю.       — Это я, Фрай. Я рядом. Я не сделаю тебе больно. Я очень постараюсь. Слышишь?       Спустя мгновение я оказываюсь на деревянном полу. Перед своими глазами я вижу лишь его лицо, его горячие губы целуют меня с теплотой. А он оказывается внутри так быстро, что я едва успеваю это понять. Найт прижимается ко мне еще крепче и обнимает меня с любовью, шепчет мне что-то, но я уже не разбираю что. Но одно я знаю наверняка — в этом проклятом вине что-то было. Я почти не чувствую своё тело. Я не чувствую своих рук, а на ногах вообще стоять не могу. Всё, что я ощущаю, это лишь теплоту, мягкость и его внутри себя. Его длинные угольные волосы спадают мне на лицо, а я всё еще ищу губами его губы. Я обвиваю его ногами, а он входит в меня еще глубже, вдавливается еще сильнее.       — Обожаю, когда ты такой, Фрай. В такие моменты я, наконец, чувствую, что и я тебе дорог. Разве это не прекрасно? — его любящая, мягкая улыбка расплывается на лице, а я не отрываю от него глаз. Краем уха, слышу, как мимо нас шаркают сыны и дочери «Второго дома», слышу, как кричит дочь Анна, как толпы народу снуют туда-сюда, но мне впервые становится на это так наплевать, будто их здесь и вовсе нет. Будто мы с Найтом одни в этом чертовом мире.       На секунду я поворачиваю голову в сторону алтаря и вижу, как Финн трахает дочь Анну. Я вижу его плавно двигающуюся фигуру, его руки на её бедрах, я отсюда вижу, как он с ней нежен, и в какой-то момент меня начинает подташнивать. Финн не должен это делать. Почему он вообще это делает? Он ведь не такой, как Найт. Совсем не такой.       — Эй, ну чего ты так разнервничался, Фрай? Сын Финн присоединится к нам чуточку позже. Позволь ему поделиться собой с кем-то помимо тебя, жадина.       — Зачем он это делает? Его… его надо остановить…       — Разве он не прекрасен? — Найт окидывает его коротким взглядом, прикусывает свою нижнюю губу, а затем вновь смотрит в моё лицо, после чего говорит странную фразу. Странную и непонятную. Она не хочет укладываться у меня голове: — почему ты постоянно его так ревнуешь? Он всегда будет выбирать тебя.       — Ч-что? О чем ты говоришь?       — О, черт, я сейчас… ааа… — Найт с такой силой сдавливает моё горло, что у меня в глазах темнеет.       Его хватка настолько крепкая, что я не могу её ослабить, сколько бы ни пытался. Иногда в такие моменты мне кажется, что однажды он просто свернет мне шею и сам этого не заметит, а когда поймет, то, наверняка, умрет с горя. В порыве страсти, в порыве всепоглощающего удовольствия, движимый лишь желанием, настолько сильным, что не видно границ. Хрусть и всё, блять. Боюсь этого безумно, честно тебе скажу. Но его лицо в этот момент такое запредельное, такое живое, такое…       — Ты… меня… убиваешь… Найт… — от нехватки кислорода, слезы скатываются по моим вискам и падают на дощатый пол. Его пронзительный стон заполняет собой зал «Второго дома», но он кажется мне таким отдаленным, таким гулким и умирающим, а потом и вовсе всё смолкает, а я погружаюсь в тягучую темноту.       Ближе к утру умер сын Нейтан. Тот, который был последним, одиннадцатым на том алтаре. На секунду я позлорадствовал его смерти, но лишь на секунду. Когда его тело вынесли из спальни, выглядел он просто кошмарно. Ночью, видимо, у него случился припадок, и он умер, захлебнувшись собственной рвотой. Найт говорил, что последние несколько лет он был серьезно болен и что однажды это должно было произойти. Все обитатели «Второго дома» были давно к этому готовы. А я всё еще сидел, смотрел в его мертвое, пожелтевшее лицо и не мог привыкнуть к тому, что люди здесь дохнут, как мухи, а потом возвращаются, как ни в чем не бывало.       — Он тоже вернется? — я поднимаю глаза на Финна, а он лишь пожимает плечами и говорит:       — Если нашей веры хватит на это.       — Ты это серьезно? Но ведь… — я вглядываюсь в лицо дочери Анны, которая сидит в похожем на моё, инвалидном кресле, и еще раз отмечаю для себя, уже наверняка, что это не та дочь Анна, которая вернулась. Она похожа на неё, но это не она. Я ошибся. Просто ошибся. Мне это всё показалось. Она не могла воскреснуть, и верить в обратное было бы безумием, — Анна ведь не вернулась.       — Анна вернулась. Она просто стала другой, вот и всё.       — Рэджи, собери семью, в обед состоится прощание, — Найт вытирает тыльной стороной ладони мокрые щеки и удаляется, ничего нам больше не говоря. А я продолжаю думать о том, каково ему переживать их смерть снова и снова.       После обеда состоялась церемония прощания с сыном Нейтаном. Она была предельно похожа на церемонию прощания с дочерью Анной. Мертвое тело на алтаре, море цветов, скорбные лица, отдаленный плач, множество горящих свечей, треск парафина, запах инжирного вина и завеса курительного дыма, которая словно переносит нас всех отсюда так далеко, что снова теряешься в пространстве. Бледная кожа, прикосновение к сухим мертвым губам. Наше последнее прикосновение к сыну Нейтану. К нему я никогда не испытывал ничего, кроме ненависти за тот случай на алтаре. Честно говоря, почти ко всем ним я испытывал похожее чувство за тот вечер, и оно никак не могло меня отпустить. Наверное, это было нормально за то, что они сделали.       К утру я уже сидел в зале «Второго дома», таращился на входную дверь и ждал его возвращения. И ведь где-то глубоко в сознании я понимал, что я спятил и что сын Нейтан больше не вернется. Но эта чертова история с дочерью Анной заставила меня во всём сомневаться до последнего. Она вернулась или всё-таки нет? Чему мне было верить — своим глазам, которые видели, что это была не она, или Финну, который пробыл здесь больше прочих и что-то знал?       — Долго ты еще будешь здесь сидеть, Фрай? — Финн садится на ступеньку ниже и облокачивается головой о моё колено.       — Я жду.       — Чего ты ждешь?       — Его возвращения. Вы с Найтом говорите, что для того, чтобы он вернулся, нужна вера. Так вот, я верю. Верю, что он вернется. Вот и посмотрим.       — Ты не веришь в это, признай. Ты просто хочешь доказать себе, что не спятил.       — А, по-твоему, как, я спятил?       — Разве это важно? — Финн трется щекой о мою ногу, его рука скользит по внутренней стороне бедра, глубже, становясь всё горячее, — останешься со мной на ночь, Фрай?       — Останусь, — я прикасаюсь к его светлым волосам, погружая в них пальцы, а Финн нежно улыбается мне мягкой улыбкой, единственный здесь, с кем я чувствую себя спокойно.       Когда я оказываюсь в его спальне, перед моими глазами вспыхивает знакомая вспышка. Очередной обрывок будущего. Я сижу на широком подоконнике вместе с Финном, прикасаюсь к его губам и шепчу едва слышно, лишь бы никто не услышал: «Ты должен помочь мне уйти отсюда». Он прижимает меня к себе бледными руками, нежно гладит по спине и говорит, что сделает для меня всё, что угодно, но не это, а его глаза, почему-то, говорят об обратном. Финн выглядит так же, как и сейчас. Значит, это будущее наступит скоро. Яркая вспышка слепит глаза, и я зажмуриваюсь, боль стучит в висках короткими ударами, а я вновь ощущаю его руки на своих плечах.       — Всё в порядке, Фрай? Давай, я тебе помогу, — Финн помогает подняться с инвалидного кресла и сесть на постель, а я всё еще смотрю в сторону подоконника и думаю над тем, что он мне сказал в этой вспышке. Финн может мне помочь? Может ведь. Я видел это по его глазам. Но как скоро это случится?       Я снова зажмуриваюсь, и яркий свет слепит глаза. Короткая вспышка будущего, лицо Финна, его улыбка и взгляд, смотрящий на меня с любовью. Ласковые руки, касающиеся моих губ и легкий искренний шепот: «Я всегда буду выбирать тебя, ты знаешь, я ведь тебя люблю, Фрай». Заботливые объятия и запах терновника, его шепот всё еще стоит в моих ушах, хотя эта вспышка уже давно улетучилась. Мельком вспоминаю фразу, что упомянул Найт о том, что Финн всегда будет выбирать меня. Что он тогда имел в виду?       — Фрай? Ты что-то увидел?       — Нас. Я… я увидел нас с тобой…       — Как интересно, — Финн ложится рядом и кладет свою голову мне на грудь, заглядывает в мои глаза, — и что именно ты увидел?       — Ты говорил, что любишь меня, а я просил тебя о помощи.       — Значит, так оно однажды и будет, — он кивает головой и вновь улыбается мне.       — И ты мне поможешь? — этот вопрос вырывается невольно. Я хотел лишь подумать об этом, но зачем-то произнес вслух.       — Мхах… — Финн лишь широко улыбается, но ничего не отвечает мне. Прикасается горячими губами к моему обнаженному животу и скользит языком по светлой коже, его рука оказывается под моим нижним бельем и знакомое тепло легкой волной вновь растекается по всему телу.       — Финн… ответь мне…       — Прости, у меня что-то в горле застряло.       — Черт…       Я с силой зажмуриваюсь и будто полностью падаю в эту сладкую пропасть, вновь растворяюсь в прикосновениях его рук, в его легких поцелуях, в запахе весны и нежности, в ощущении полета и невесомости, в головокружении и чувстве безмятежности. Перед своими глазами я всё еще вижу то, как мы сидим на подоконнике, всё еще слышу его слова, всё еще не понимаю их смысл.       — Не представляешь, как я счастлив быть с тобой, Фрай, — терпкий шепот Финна раздается совсем близко, а затем я чувствую, как он нежно прикусывает мочку моего уха и знакомое тепло окутывает меня целиком, — тебе же нравится так?       — Нравится, Финн… — улыбка непроизвольно расплывается, пока он мягко покусывает его, — как ты понял, что мне так нравится?       — Я чувствую тебя, Фрай, лучше, чем кто-либо другой.       Ночью меня будит очередной кошмар, коих я видел здесь уже тысячи, но этот в разы реалистичнее, чем все прочие. В них я вижу кровь на своих руках, я кричу, как безумный и мой собственный крик меня оглушает. Я кричу в пустоту, перепачканный кровью, со жгучей болью внутри и ощущением абсолютной безнадежности. Моя белоснежная кожа залита алым, она везде, я стою в ней, она осела на моей одежде, у меня на лице, в носу, я чувствую её на своём языке и у себя в глотке. А когда я пытаюсь её проглотить, то начинаю задыхаться, до тех пор, пока с головой не тону с липкой, горячей тягучей бездне.       — Черт! — я оглядываюсь по сторонам и почти сразу узнаю знакомую спальню Финна.       Я остался у него на ночь. Точно. Это было сегодня. За окном ночь. Сухие инжирные ветки периодически постукивают в большое окно, дождь крупными каплями ударяется о стекло и отдается гулким эхо где-то на чердаке. Из-за поднимающегося ветра балки над нами скрипят, а я вновь по привычке прислушиваюсь к тому, что хочет сказать мне «Второй дом». Во время дождя он говорит со мной чаще, чем в остальное время. Шепот в углах стен становится куда более различимым, скрежещущим и уловимым. Я действительно его слышу или мне это только кажется?       Аккуратно прикладываю ухо к гипсокартонной стене и прислушиваюсь. «Второй дом» говорит, что я дома. Что теперь я дома. А затем замолкает, так же внезапно, как и появился. Моя голова раскалывается напополам. Обнаженное тело Финна лежит рядом, укрытый лишь легкой синей тканью, длинные реснички дрожат во сне. Я убираю прядь волос с его лба, и боль в моих висках начинает стучать всё сильнее.       — Черт, Господи… — оглядываюсь в поисках воды, но не нахожу ровным счетом ничего.       Залезаю рукой в прикроватную тумбочку в надежде извлечь оттуда парочку таблеток от головы, но вместо этого нахожу баночку с терновыми листьями, хлопковую веревку, фотографию и кольцо. Кольцо оставляю в покое и беру в руки фотографию. На нём Финн, гораздо младше, чем сейчас, с молочными глазами, еще незрячий, рядом светловолосая девушка, судя по всему, его сестра Филлис, и отец, высокий, светлобородый и крупный, одет в ковбойскую шляпу и красную фланелевую рубашку с закатанным рукавом. На заднем фоне виднеется ранчо, а рядом ярмарка. На обороте фото надпись: «Ранчо Доусон, 4 сентября 2015 год». Финну тогда было всего одиннадцать.       Бросаю на него короткий взгляд и улыбаюсь. Он хмурится во сне и переворачивается на другой бок, а я ловлю себя на мысли, что чем больше я его узнаю, тем он и, правда, становится мне ближе, так быстро, что я и сам не успеваю к этому привыкнуть.       Кладу фотографию обратно в прикроватный ящик и уже было собираюсь закрыть, но кольцо снова привлекает моё внимание. Оно ярко поблескивает в свете горящей свечи. Я прикасаюсь к нему, кручу в своих пальцах, а затем натыкаюсь беглым взглядом на витиеватую гравировку: «Грайсу от Грайс» и всё внутри меня будто разом обрывается.       — Грайс, — я повторяю это как эхо, пока мороз бежит по моей коже, — какого хуя ты здесь делаешь…       Я пытаюсь проморгаться, быть может, мне это лишь показалось, как многое здесь. Но когда я снова открываю глаза, гравировка не меняется, оставаясь всё такой же, как и прежде:       «Грайсу от Грайс».       — Блять.       Грайс — моя фамилия.