"Второй дом"

      Глава 18       «Фрай»       — Что оно у тебя делает? — я держу кольцо двумя пальцами, прямо перед носом Финна, а он сонно смотрит на меня и трет свои глаза.       — Я его не крал, Фрай.       — Как оно у тебя оказалось? Оно моё.       — Я знаю, что оно твоё.       — Тогда почему оно у тебя, Финн?       Финн не отвечает мне, лишь встает с постели, обходит вокруг, открывает прикроватную тумбочку, достает баночку с терновыми листьями и принимается смешивать их в бокале со стоящим на тумбочке инжирным вином. Мельком спрашивает у меня, хочу ли я попробовать.       — Не хочу, блять! Ответь на мой долбаный вопрос уже!       — Это сложно объяснить. Ты подумаешь, что я чокнулся.       — Давай объясняй уже!       — В первый день, когда ты появился во «Втором доме», я тебя увидел и… — Финн делает маленький терпкий глоток, тяжело вздыхает, — в общем, я хотел быть ближе, а Найт постоянно держал тебя в черной комнате. Никого туда не пускал, а твоё лицо не выходило у меня из головы. Когда у меня всё-таки получилось туда попасть, ты спал, а я взял тебя за руку. Кольцо было на твоем пальце. Не знаю, почему я его снял. Я не хотел его ни снимать, ни уж тем более забирать. Я увидел гравировку и твоё имя, когда дверь открылась, и Найт появился на пороге. Ну, знаешь, надевать его обратно уже было поздно, ведь меня вообще там быть не должно, понимаешь? И оно осталось у меня.       — Я думал, я просрал его в этом проклятом доме, — я кручу его в своих руках, надеваю на безымянный палец, и с меня будто падает огромный груз, — я рад, что это не так.       — Прости меня. Прости, что заставил тебя нервничать, Фрай. Я только хотел быть чуточку ближе, — еще глоток, на сей раз большой, такой, каким обычно запивают горечь и личные проблемы.       — Дурак, я и так с тобой рядом. И вряд ли я уже покину этот ебаный дом.       — Не говори о нем так, он всё слышит, — Финн шепчет это вполголоса и вновь ложится со мной рядом. Двигается ко мне так близко, что я почти полностью ощущаю его горячее тело и мягкие нежные руки, обнимающие меня за плечи.       Я всё еще кручу кольцо на пальце и вспоминаю свою жизнь в доме моих стариков. Кольцо это всё, что мне от нее осталось после смерти. Оно и фамилия. Грайс — бабушкина фамилия. Я взял ее, когда повзрослел и сам осознал, что моя семья от меня отказалась. А я, таким образом, решил отказаться от них. Тогда наши пути окончательно разошлись.       Когда едва рассвело, я вновь занял место в зале. Финн сидел рядом и уплетал миндальное печенье с шафраном, что вчера приготовила Эйприл на прощание с сыном Нейтаном, а я крутил золотое кольцо и не отводил взгляда от двери.       — Ты должен поесть, Фрай. Попробуй, а то Эйприл будет вне себя от досады, — Финн протягивает корзинку с печеньем, и я загребаю горсть. Я слышу лишь его хруст и вопрос, который Финн задает каждые пять минут, — чего мы ждем, Фрай?       — Возвращения сына Нейтана.       — Может, просто вернемся в постель?       — Я не куплюсь на это снова. Я должен понять, что здесь происходит.       — Почему ты не можешь просто принять «Второй дом» вместе с его… чудесами? — слово «чудесами» Финн говорит со странной интонацией, делая длинную паузу.       — Потому что здесь творится что-то странное, и не делай вид, будто не замечаешь этого, — я сам не замечаю, как начинаю говорить в полголоса, когда речь касается «Второго дома», будто где-то глубоко внутри я, и в самом деле, боюсь, что он меня услышит. — Дома не разговаривают, дома не кровоточат и не воскрешают людей, и время в них идет нормально, а не так, как здесь. Здесь всё не так, как должно быть, черт. Тебе что, плевать на это, Финн? Ты ведь тоже это видишь, так?       — Фрай, если ты отдашься ему, тебя это перестанет волновать, просто поверь мне. Впусти его и всё изменится, я обещаю, — его зеленые глаза смотрят на меня с мольбой, и чем больше я в них смотрю, тем более безумной мне кажется эта идея.       — Нет, ты спятил, — я мотаю головой, отворачиваюсь от него, но где-то в душе понимаю, иного выбора у меня нет. Моё чертово тело меня не слушается, ноги не двигаются, я не могу передвигаться без посторонней помощи и постоянно чувствую себя так, будто сейчас рухну и полечу вниз, — я не знаю, Финн… это, блять, какое-то безумие.       — Тебе станет куда лучше, если отдашься ему, Фрай, — он нежно перебирает мои пальцы в своих руках, касается их губами и снова шепчет: — отдайся ему. Поверь, всё изменится. Ты станешь свободен и счастлив. Как все мы.       Финн выглядит так безмятежно и блаженно, так спокойно и счастливо, что мне хочется ему поверить, хочется погрузиться в то же состояние, что и он, стать таким же свободным и беззаботным, но я задницей чувствую, с этим домом что-то не так. Со мной в этом доме что-то не так. И со всеми его обитателями тоже.       Я окидываю глазами темное помещение зала, с апокалиптических картин на меня смотрят умирающие, умоляющие глаза, тянущиеся в агонии обгоревшие руки, горящие языки пламени и на секунду мне кажется, будто я уже нахожусь в аду. Завеса курительного дыма становится еще более плотной, а запах жасмина и инжира острее и прянее. На своих плечах я ощущаю горячие руки, гладящие меня по спине и почему-то отдающиеся острой болью. Когда поворачиваю голову, то почти сразу сталкиваюсь взглядом с кристальными, почти прозрачными глазами Найта. Они выглядят как чистая холодная вода.       — Что думаешь о ней? — Найт бросает взгляд на картину, туда, куда только что я смотрел. В его глазах отражаются блики горящих свечей.       — Если на неё долго смотреть, кажется, что этот ад проникает в меня.       — Отец постоянно заставлял меня смотреть на неё. Говорил, что если я буду продолжать пускать дьявола в наш дом, то, в конце концов, наш дом превратится в место подобное этому. — Найт не отпускает рук с моих плеч, продолжает их мягко поглаживать, так, что вскоре я начинаю чувствовать легкое головокружение, а его сладкий голос не перестает звучать где-то у моего уха: — Отец ошибался. Разве сейчас «Второй дом» похож на ад?       — Еще как похож.       — Он будет для тебя адом лишь до тех пор, пока ты его не примешь.       Пальцы Найта перебирают мои волосы, расчесывают их и складывают в хвост, затем снова распускают и делают всё то же самое, пока по моей коже не бегут мурашки от его прикосновений. Я втягиваю травяной запах, клубы курительного дыма и не отвожу взгляда от входной двери. Голос Найта раздается у меня над головой, спокойный и размеренный:       — Кого именно ты там пытаешься увидеть, Фрай?       — Сына Нейтана.       — И как? Выходит? — он спрашивает осторожно и тоже смотрит на дверь, но за ней никого. Никто не входит и не выходит из «Второго дома», хотя мы провели здесь уже почти час с лишним, если я всё правильно понял. За временем здесь уследить сложнее всего.       — Уже скоро. Я чувствую это.       — Хватит, Фрай. Он не вернется, — Найт говорит это куда более печальным голосом, таким, какой у него был, когда он только узнал о смерти сына Нейтана.       — С чего ты взял? Ведь дочь Анна… — я говорю это, а потом замолкаю, ведь и сам понимаю, как бредово это звучит. Анна не вернулась, но я, блять, видел её своими глазами, на этом самом месте. Она вошла в эти самые двери, живее всех живых. Как это можно было забыть?       — Твоей веры не хватит для того, чтобы вернуть сына Нейтана. Ничьей веры не хватит. Мы его потеряли, Фрай. Мы должны это принять. И жить дальше, слышишь меня? Он больше никогда не вернется.       — Я понимаю, — я киваю, но не отвожу взгляда от входных дверей «Второго дома». Найт прав, он больше не вернется. Но какого черта я продолжаю его ждать?       — Пойдем, Фрай, хватит этого.       Иногда я ловлю себя на мысли, что всё, о чем говорит Найт — правда. Насчет «Второго дома», на счёт веры и того, что если я отдамся ему, всё и, в самом деле, изменится. Я смотрю на сынов и дочерей «Второго дома», таких беззаботных и беспечных и не понимаю, почему мне здесь так плохо, почему «Второй дом» отдается в моей голове тревогой и почему все остальные этого не чувствуют. Только ли потому, что я всё еще не могу его принять? Только ли потому, что я всё еще сопротивляюсь? А если перестану, в самом деле, всё изменится?       Эти мысли начинают одолевать меня всё чаще. Что будет, если я пойду навстречу «Второму дому»? Что будет, если я всё-таки впущу его в свою душу? Он поглотит меня с головой? Я стану таким же, как и все его обитатели? Тогда я потеряю себя? От меня хоть что-нибудь останется?       — Выпей со мной, Фрай, — пьянящий голос Найта вырывает меня из пропасти, в которую я начинаю проваливаться всё чаще. Он сует мне под нос чашку с жидкостью пахнущей травой и инжиром.       — Я не хочу. Я не буду это пить.       — Ладно, а так? — Найт делает большой глоток, хватает меня за шею и прижимает к своим губам.       Я открываю рот и чувствую, как инжирное вино струится по моему подбородку, чувствую, как оно течет по моей гортани терпкой сладостью, оставляя после себя травяной привкус и медовые нотки. Крупные капли инжирного вина затекают мне за рубашку и скользят по груди. А звонкий смех Найта звучит где-то у меня в ушах.       — Зачем ты это делаешь, Найт?       — Ты про мою маленькую шалость или про то, что я делаю в глобальном смысле? — Найт спрашивает, улыбаясь, после чего проводит языком по моему подбородку, поднимает пальцами мою голову и облизывает липкую от инжирного вина шею. Его горячий язык отдается теплом во всём теле. Запах травы и инжира висит в воздухе. Найт прикасается носом к моей коже и глубоко втягивает, — тебе так идёт мой запах, с ума сойти можно.       — Я говорю про «Второй дом». Почему ты решил собрать всех этих людей под одной крышей? Почему они все слышат «Второй дом»? Ты ведь тоже его слышишь?       — Сказать тебе по правде, Фрай, я от тебя кое-что утаил, — Найт садится ко мне на постель и двигается ближе, он наклоняется к моему лицу и его длинные волосы щекочут мои ладони, — я тебе не рассказал, но «Второй дом» впервые заговорил со мной в черной комнате. Тогда, когда я оказался в ней заперт на двое суток. Когда я был готов умирать, он заговорил со мной.       — И что он тебе сказал? — я спрашиваю шепотом, словно боясь спугнуть «Второй дом».       — Он сказал, что у меня есть цель и что я должен жить. И он был прав. Когда моего отца не стало, у меня и правда появилась цель. Моя цель. Не отцовская, а моя, личная. Выбравшись, я уже знал, что последую за ней, — когда Найт говорит, то накручивает на свои тонкие пальцы длинные пряди моих черных волос. Его кристальные глаза цвета холодной воды задорно блестят в блёклом свете, — мне всегда их было так до безумия жаль, всех этих людей с той стороны. И жалость эта была такой огромной, что буквально заставляла меня чувствовать себя им обязанным. Мой отец был с ними суров, со своими прихожанами, с людьми, которые нуждались в его поддержке. Он говорил им, что любит их, но это было не так. Но знаешь что, Фрай? Я их по-настоящему любил, безусловно и безгранично, ни за что-то, а вопреки. Знаешь, иногда мне кажется, что во мне столько любви, что она разорвет меня, если я не буду направлять её на других. Поэтому я захотел отдать им всё, что у меня было, потому что эта любовь и жалость меня сжирали. Я был с ними, потому что любил их и я сейчас с ними, потому что люблю. «Второй дом» стал именно тем местом, каким должен был быть все эти годы — живым оплотом, дающим место, дарящим семью и позволяющий ощущать себя свободным.       Когда Найт говорит об обитателях «Второго дома», его кристальные глаза слезятся. Маленькие слезинки блестят на его ресницах, а он любяще улыбается, когда говорит о каждом из них.       — Поэтому я собрал их здесь, потому что они нуждаются в моей любви, а я нуждаюсь в них. «Второй дом» умрёт, если вас не станет. Я умру, если вас не станет. Понимаешь, Фрай? Вы необходимы мне, как воздух. Поэтому я хочу, чтобы ты остался, — Найт прикасается ладонями к моему лицу и слезно улыбается блестящими глазами и нежной, заботливой улыбкой, — я люблю тебя, Фрай. Люблю тебя безумно, бесконечно, ты ведь чувствуешь это?       — Если бы ты меня любил, ты бы дал мне выбор.       — Фрай, ты не понимаешь… — Найт закатывает глаза так, будто слышит эту фразу далеко не впервые, после чего снова касается моего лица и мягко проводит пальцами по щеке, — люди не понимают, чего хотят на самом деле. Иногда они выбирают скверные вещи, которые делают им больно и считают, что так им будет лучше. Но это ведь не правда, Фрай. Дочь Ида раз за разом выбирала то, что считала для себя лучшим — мужа, который колотил её до посинения. И знаешь, что в итоге с ней стало? Этот ублюдок убил её, а я не смог её остановить. Не смог её убедить остаться с нами. А сын Лиам, который сам отправился за решетку, потому что не смог больше терпеть побои отца. Он тоже, как и она, выбирал то, что считал лучшим и где он теперь? Думаешь, там ему лучше? Люди сами не знают, что для них будет лучше. Их нужно направить, понимаешь?       — Направить? — переспрашиваю. Ведь то, что происходит со мной вряд ли можно назвать именно этим словом, — ты имеешь в виду с силой?       — Даже если и так. Это лучше, чем гнить дома под плинтусом, всеми забытым от рук того, кого ты считал своей семьей. Разве нет, Фрай?       — Ты не можешь за них решать, Найт. Они вольны выбирать сами.       — Нет, — Найт мотает головой и придавлено улыбается, — нет, они снова будут ошибаться и страдать, а я этого не хочу. Что я за Отец такой, если позволю своим детям страдать.       Я вижу, как эти люди здесь счастливы. Он прав. Это видно. Как счастлива дочь Эйприл, имея возможность готовить на всех и радовать нас своими изысками. Как счастлива дочь Робин, которая ни на миг не отлипает от сына Адама, в которого влюблена по уши. Я вижу то, как счастлива здесь дочь Марго, которая, наконец, обрела любящую семью. Как счастлив сын Уолес и дочь Элайза, которые обрели здесь дом, которого никогда не имели по ту сторону. Как светятся от счастья дочери Эвелин и Аделаида, которые нашли здесь дорогих им людей. Я вспоминаю счастливое лицо дочери Аманды, потому что здесь она не чувствует себя одиноко. Сыны Коул и Джим, которые всю жизнь жили, боясь сделать лишний шаг, обрели здесь свободу. В конце концов, Финн, обретший здесь покой. Многие из них обрели крышу над головой, многие семью, а многие свободу, любовь и принятие, своё место в этом мире, и по ним это было слишком хорошо видно. Что, если Найт был прав и он действительно даёт людям лучшее?       — Я предлагаю вам любовь, моральную свободу и семью, место, где вас любят, где вы можете быть счастливыми, беззаботными и беспечными, не думать ни о чем, Фрай. Я принимаю вас любыми, не зависимо от вашего прошлого, я готов давать вам любовь, слышишь? Да, во многом моя патология сформировала мои идеи, но взгляни на них на всех — эти люди счастливы здесь, со мной рядом. Значит «Второй дом» живёт не зря, а значит и я тоже.       — Считаешь, что если ты дашь мне выбор, я выберу не тебя?       — Я знаю, что ты выберешь не меня.       — Откуда ты это знаешь? Я ведь сам сюда пришел, — я прикасаюсь к его нежному лицу и провожу пальцем по губам. Он их сладко облизывает, касаясь кончиков, и закрывает глаза.       — То, что ты здесь — чудо, Фрай. И я благодарен тебе за него, — когда Найт говорит об этом, его взгляд становится до боли печальным. Непривычно видеть его таким. Не знаю, что на меня находит, но я притягиваю его к себе и нежно целую. Мельком вспоминаю свою первую вспышку, в которой он появился. Мы будем вместе. Мы должны быть вместе. Будущее неизменно. Я искал его, чтобы остаться, разве я могу теперь просто уйти?       Его легкие прикосновения оседают на моей коже, словно дуновение ветра, едва уловимое, но нежное. Мягкие, инжирные губы не отрываются от меня, а моё лицо будто обдаёт горячим влажным дыханием, пахнущим жасмином. Парафиновые свечи гулко потрескивают в углу крошечной спальни. Руки Найта стягивают с меня белоснежную рубашку. Прикасаются к моей груди, нежно пощипывают мою кожу. А я подаюсь вперед и наслаждаюсь каждым его касанием, ведь знаю, скоро мне будет больно, но на сей раз, я втянул себя в это сам.       — Ммм… кажется, в меня что-то упирается. Не знаешь, что это может быть, Фрай? — Найт сидит на мне сверху и медленно елозит бедрами, улыбается, прикусывая губу, после чего запускает руку под мои белоснежные брюки, — о, кажется, я понял, в чем причина. Что же нам с этим делать, Фрай?       — Ты так и будешь трепаться? Что за гнусная привычка?       Он лишь смеется надо мной, наклоняется и прикасается губами к моему животу, опускаясь всё ниже и ниже. И чем он ниже, тем более обжигающим становится этот жар.       — Эй, Фрай? А знаешь, что еще славно будет смотреться у меня во рту?       Не дожидаясь моего ответа, я ощущаю, как он прикасается кончиком языка к моему члену, как нежно облизывает его, а затем медленно и горячо погружает в рот. Его длинные волосы щекочут мой живот, теплые длинные пальцы скользят по основанию, я закидываю голову и погружаюсь в сладкую бездну.       — Фрай, расскажи мне, что бы ты делал со мной, если бы у тебя всё тогда получилось?       — Я бы увез тебя отсюда. В наш старый особняк на отшибе Бирмингема. Туда, где нет ни одной живой души.       — И что было бы дальше? — Найт вынимает мой член изо рта всякий раз, когда задает вопрос, а затем снова погружает по самую глотку.       — Я бы запер тебя. Только для себя. Запер бы тебя за глухой дверью, где тебя бы никто никогда не нашел и не услышал.       — И что бы ты со мной делал, Фрай? — его голос звучит со сладким придыханием.       — Я бы… ах… черт, я бы тебя трахнул… — я цепляюсь пальцами за его волосы тем сильнее, чем глубже он погружает его себе в рот.       — Как бы ты это сделал, Фрай? Расскажи мне.       — Я бы взял тебя с силой. Я бы сделал это грубо… Ты бы визжал, как сучка, Найт, клянусь Богом… Скулил бы, умолял бы меня остановиться, но я бы не остановился… ах…       — Хах, какая прелесть. Может, однажды мы это попробуем, что скажешь?       — Черт… Найт, я сейчас…       — Эй, не смей кончать без меня. Попридержи-ка коней, Фрай, что-то ты разогнался. Может, мы немного умерим твой пыл, м? — Найт снимает резинку со своих волос и надевает на мой член, снова улыбается этой хитрой улыбкой, — я сниму её, не волнуйся, но чуть позже.       — Блять, это что, шутка, Найт?       Как и обычно, он делает это резко и так внезапно, что по коже мороз бежит, но к этой боли я уже привык. Я не отрываю от него глаз, а он крепко держит меня за глотку. Облизывает пересохшие губы, а его дыхание становится почти осязаемым.       — Ты меня придушишь, козел.       — Я не посмею, Фрай, — его пальцы еще сильнее смыкаются на моей шее с каждым его новым движением. До тех пор, пока перед моими глазами не темнеет, а я не начинаю медленно погружаться в темную пропасть, — нет, Фрай, будь со мной. Смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза.       В какой-то момент Найт стягивает с меня резинку для волос, крепче сжимает мой член и постепенно меня накрывает обжигающей волной. Его протяжный, звонкий стон оседает у меня в ушах, смешиваясь с моим собственным криком. Я с силой прижимаю его к себе и почти не замечаю того, как он зубами вгрызается в моё плечо. В моей пересохшей глотке не хватает кислорода. В моём теле лишь удовольствие, жар и легкость, тепло его исполосованных рук, инжирный запах его изуродованного тела и единение, такое, будто мы уже давно с ним связаны.        В этой ночи смешалось воедино всё — удовольствие, кровь и боль, жестокость и нежность, терпкость и сладость, обжигающее пламя, ласковый шепот и любовь, безграничная, поглощающая, сносящая всё на своём пути. Я тонул в его запахе, в его гипнотическом голосе, в его длинных угольных волосах, терялся во времени, в пространстве, в себе. Перед моими глазами вспыхивали и гасли знакомые вспышки. Будущее. Его слова о том, что он меня не отпустит и моё ощущение, будто я уже готов ему отдаться. Найту и «Второму дому». Лишь бы не чувствовать себя так же, как и вчера. Как неделей ранее. Как месяцем тому назад, несчастным и подавленным, теряющимся в собственных воспоминаниях, во времени, в реальности. Не понимающим, что происходит вокруг, одиноким и потерянным. Я не хочу туда возвращаться.       — Ты останешься со мной, Фрай?       Его вопрос звучащий еще нежнее, чем прежде, уносящий меня туда, где покой. Уносящий меня туда, где дом. Где тебя любят. Где ты свободен. Я чувствую, как постепенно растворяюсь в его руках, как рассыпаюсь на миллион крошечных частиц, как становлюсь с ним чем-то единым. Это и значит отдать себя «Второму дому»? Короткий, искренний ответ слетает с моих губ и тает в клубах травяного дыма с запахом терновника:       — Я останусь с тобой, Найт.       Я чувствую, с какой любовью он прижимает меня к себе, с какой нежностью обнимает меня. Его горячие пальцы поглаживают мои покусанные плечи, а его безумно ласковый, сладкий шепот раздаётся у самого уха, доводя меня до мурашек:       — Я тебе верю, Фрай.       Ночью я просыпаюсь от разрывающегося звука автомобильного гудка. Не сразу понимаю, откуда он звучит, ведь сознанием я всё еще цепляюсь за остатки сна, который растворяется как дым. В окна «Второго дома» пробивается тусклый свет от автомобильных фар, и гудок снова раздается громогласным воем. Оглядываюсь по сторонам. Найт мягко посапывает лежа со мной рядом, его исполосованная рука лежит на моей груди, а я прикасаюсь к его плечу и пытаюсь разбудить:       — Найт? Проснись!       — В чем дело? — он жмурится от пробивающегося через шторы света и нехотя отворачивается на другой бок.       — Найт, кажется, сын Нейтан вернулся.       Иного объяснения быть не могло. Это был он, клянусь тебе. Я это чувствовал своим нутром. Казалось, что даже его запах снова начал витать в воздухе.       — Кажется, тебе это просто приснилось, Фрай.       — Во дворе припарковалась чья-то машина. Это он. Я чувствую, что это он, Найт. Мы должны спуститься вниз, — я прислушиваюсь к непрекращающемуся вою автомобильного гудка, — ты слышишь это, Найт? Кажется, он хочет, чтобы мы его встретили.       — Я ничего не слышу, Фрай, ложись спать, а.       — Черт, мы должны спуститься, Найт! — я толкаю его в бок, и, кажется, будто он впервые смотрит на меня с раздражением. Совсем легким, но для Найта оно было непривычным, — он ждет нас! Неужели тебе насрать!?       — Господи, Фрай… — Найт равнодушно смотрит в сторону окон, после чего переводит на меня сонный взгляд, — ладно, хорошо, как скажешь.       Найт закидывает мою руку себе на плечо, а я вяло перебираю едва двигающимися ногами. Мы идем вдоль темного коридора, вглубь общего зала, где обычно у алтаря горят свечи. Найт говорит, что их нельзя тушить, ведь алтарь это сердце «Второго дома», и если оно погаснет — жди беды. Так как Найт никогда не лгал, обитатели верили ему на слово, и никому не приходило в голову проверить его слова на деле. Даже мне. Шаркающие шаги моих собственных ног раздаются в стенах коридора, автомобильный гудок сменяется цокотом чьих-то ботинок за дверью, а затем громким, дребезжащим стуком в большую, запертую дверь. Завеса курительного дыма всё ещё висит синей пеленой, так, что картины с апокалиптическими мотивами блекнут в его клубах.       Найт оставляет меня у алтаря, а сам двигается вперед, на стук с той стороны. Я с любопытством заглядываю за его спину, а он поворачивается ко мне и недовольно хмурит лицо, его взгляд буквально говорит следующее: «Ты еще пожалеешь, что разбудил меня, засранец». Знаю, что пожалею, но это будет позже. Сейчас надо было встретить сына Нейтана и разузнать у него всё. Из первых рук, так сказать. На мгновение мне показалось, что из-за закрытой двери я слышу его голос — немного грубоватый и сиплый. Это точно он. Иначе и быть не может.       Найт касается дверной ручки, поворачивает ключ и отпирает дверь. Я не вижу входящего, но вижу, как Найт протягивает ему руку и говорит:       — «Второй дом» приветствует тебя. Он может стать и твоим домом тоже.       — Мне… простите, мне нужна помощь, — и голос этот кажется мне просто до боли знакомым, до мурашек, до пробегающего по коже мороза, — наша машина… черт, колесо лопнуло.       Я ушам своим не верю, и вон из кожи лезу, чтобы сделать шаг вперед и увидеть лицо просящего. Найт приглашает его войти внутрь, а я отрываю руки от алтаря и делаю шаг вперед, словно в пропасть. Ноги не слушаются меня и я буквально лечу лицом в пол, в последний момент успевая выставить руки. Цокот ботинок, знакомый запах и голос, всё смешивается воедино, а я щурю глаза, чтобы приглядеться к ночной темноте и разглядеть его лицо.       — Могу я от Вас позвонить? Сеть здесь что-то совсем не ловит… — его голос звучит в моих ушах, словно отголосок прошлого, знакомый до безумия и заставляющий меня сомневаться в своём рассудке.       В темноте я не вижу его лица, но понимаю одно — это не сын Нейтан.       — Ну, конечно, проходи. У нас найдется и телефон и теплая постель и горячая еда, если тебе это необходимо, — Найт любезно предлагает ему пройти внутрь, — ты можешь остаться здесь до утра. Незачем добираться до дома по такой темноте. В наших краях по ночам бывает весьма опасно.       — О, не хочу доставлять неудобств… — этот голос.       Его силуэт приближается ко мне с каждым новым шагом, голос Найта убаюкивает его и обволакивает, такой, как в тот раз, гипнотический и сладкий. Завеса курительного дыма постепенно рассеивается, и очертания его лица приобретают четкость.       — Не говори глупостей, в такую погоду лучше никуда не ездить. Проходи же.       Я сижу на полу и со скрипом сжимаю пальцы, вглядываюсь в его приближающуюся фигуру и блеклый свет горящих свечей, наконец, постепенно освещает его лицо. Я смотрю на него снизу вверх, не верящий в то, что вижу, открываю от ужаса рот, а все дальнейшие слова застревают у меня в глотке.       Не может быть.       — Это… — я тяну к нему руку, тычу пальцем в его сторону, не отвожу взгляда от знакомого лица, и всё вокруг словно бы перестает существовать.       — Фрай, если тебе так не терпится, можешь поприветствовать нашего гостя.       — Это… — а я не могу и слова из себя выдавить. Лишь таращусь на него, как сумасшедший и постепенно понимаю, что, наверное, такой я и есть, сумасшедший, ведь это не может происходить на самом деле.       — Прошу прощения за поведение сына Фрая. Видимо, ночь у него выдавалась сложная, да, дружок? — Найт склоняется надо мной и протягивает руку, а я всё еще не могу отвести глаз от стоящего за его спиной человека, — Фрай, ну что такое? Что ты там увидел?       Я чувствую, как сохнут мои глаза, пока я смотрю в его лицо. С его мокрых черных волос капают крупные капли. Светлая кожа кажется теплой в свете парафиновых свечей. А лаймовые глаза до безумия родными и знакомыми.       — Это я.