porn & coffee

Свежее постельное бельё отражает свет закатного солнца, как розовое золото. По направлению лучей, разбросанных на тщательно выглаженной ткани, можно угадать расположение окна, его размер и форму. Подушки взбиты, как сливки на айс-латте. Вряд ли ими кто-то пользовался. Уж больно пышные, гладкие, как два сугроба, они создают атмосферу одиночества по выбору, которое вытесняет добрый сон и выталкивает всех, кто пытается здесь уснуть. Огромная кровать – единственный объект мебели в кадре, вот уже на протяжении пятнадцати секунд записи, явно не для сна. Она предназначена для того, чтобы после долгих манипуляций в погоне за неземным удовольствием свалиться без чувств. На стене можно разглядеть картину, будто бы выдранную из пергаментных свитков – самураи, занимающиеся мужеложством с каменными лицами, позволяют режиссёру угадать типичный номер в одном из многочисленных love-отелей. Когда не было средств на студию, часто приходилось арендовать койку-место для своих подопечных в подобных мотелях. И, чёрт подери, это окупалось, это работало, это даже нравилось Такемичи. В ограниченных условиях всегда получается творить интенсивно. Тогда ему было, за что бороться. Был то пыл молодости, горделивое стремление, жажда земных благ – неважно. Когда человеку нечего терять, он вдохновлён приобретать уже на инстинктивном уровне. Ностальгическая улыбка просочилась на его губы, но растворилась при появлении действующего лица. Манджиро в чёрном атласном халате плавно вписывается в незамысловатую спальню, его силуэт проясняется не сразу из-за смытого на долгое мгновение фокуса. Он смотрит прямо на зрителя с минуту, делает три неровных шага назад, чтобы опуститься на край постели, провоцируя в режиссёре смутное желание оказаться по ту сторону экрана. Жадность творца или нечто большее? Он не дает себе в этом отчёт. Просто не лицезреть процесс за пределами явно непрофессиональной камеры кажется странным. Сано разводит полы халата в стороны, обнажая острые колени и подтянутые икры. Сквозь вырез на груди, проскальзывают рельефы рёбер, ключиц, пресса, наличие которого не угадаешь сразу по изящному, почти девичьему стану. Его идеальная шея привлекает внимание, изгибаясь под скользящим потоком распущенных волос, когда он откидывает маленькую, аккуратную голову назад и делает короткий вдох. Незамысловатым, но почти живописным жестом он достаёт из кармана на бедре маленький пульт, включает вентилятор – в кадр проникает жалкий намёк на прохладу, который читается в едва уловимой ряби по ткани халата и шуму винтов. Такемичи ставит истинное искусство на паузу, пальцы его предательски дрожат. Он выбит из колеи, графика и рациональной оценки собственного состояния. Режиссёр выброшен из жизни в целом. Когда он, словно в трансе, надевает наушники, то слышит хруст собственных окаменелых рук, которые хочется вырвать с корнем, чтоб не тряслись. Такемичи знает, почему вглядывается в опущенные глаза, как зачарованный. Это ни черта не скромность или, что хуже – игра в стыд. Застывшая, красивая фигура просто принялась развязывать пояс халата, но он не дал Манджиро продолжить. И он не остановился. Иначе не стал бы доставать из набитого хламом ящика гарнитуру. Полуживая мораль подаёт нелепые признаки жизни, как кит, выбросившийся на берег. Он не позволяет себе нажать заезженное «play», ибо это – не долбанная игра. Это отчаянный шаг, который Такемичи спровоцировал в этом своенравном молодом человеке. Но, видит Ками, не хотел. Или… Грудная клетка заходится в неровных взмахах, комкая дыхание, как распечатку ненужного сценария. Кажется, Такемичи управляет сам чёрт. Ну, или он лукавит, раз не выключил это безобразие в ту же секунду, как только увидел Манджиро. К чёрту самообман: Такемичи хочет смотреть до конца – возможно, на повторе. В противном случае, увидев адрес почты, отправил бы сообщение в спам. Спор с самим с собой, оправдания и отсрочки – бессмысленная трата драгоценного времени, на которую Сано вместо него положил нечто большое и толстое. И Ханагаки поддержал, ибо воспроизведение возобновилось. По аккуратным плечам юноши соскользнул струящийся материал, возвращая постели первозданный оттенок. Контраст чёрного и белого разрезал картинку в направлении солнечных лучей. Сано перекидывает волосы с плеч на спину одним до сумасшествия небрежным жестом. Локоны на лице хочется сдуть самостоятельно, провести пальцами от корней до кончиков, чтобы нащупать тёплый загривок. Интересно, будет ли ему приятно, если намотать их на кулак? А если собрать их в хвост? Рубашка режиссёра сразу стала тесной. Плотной, как броня, наспех сотканной из бечёвки и цепей. Слава всему, что достойно славы – пока только она, чёртовы брюки в порядке. По перепонкам ударяет шум вентилятора и сейчас некогда забытый звук становится ненавистным. Из-за этого дерьма не слышно Манджиро. Видимо, у кого-то не было денег на номер с кондиционером, и эта мысль трезвит простым человеческим желанием покупать кондиционеры всюду, куда бы не ступила нога этого парня. На лбу Манджиро бисеринки пота, на предплечьях покраснения от жгучего летнего солнца. А под халатом – ничего, кроме молодого, невероятного тела Адониса. Нет. Даже лучше. Поразительные пропорции груди, не острых, мастерски вылепленных плечей и тонкие выемки талии, что плавно перетекают в узкие бёдра. Про ноги – говорить нечего. Такемичи не назвал бы себя футфетишистом прежде, но теперь рискнул бы повесить на себя кольцо из греховной цепи сладострастия. И нёс бы его на шее с гордостью. Или на груди, как медаль. Такемичи старался не смотреть на его пах, но не смог удержаться. Он далеко не в первый раз видит мужские гениталии, однако впервые пришёл к выводу, что даже член бывает красив. Глупые мысли становятся пустыми и неважными, когда Сано раздвигает ноги и откидывается спиной на постель. Его точёный подбородок – всё, что он позволяет разглядеть (говоря о лице). Вид в целом – изумительный. Он оглаживает внутренние стороны бёдер плавно и деловито, задевает покрытый еле заметными светлыми волосками лобок и избегает прикосновений к члену. Он изначально был полутвёрдым, но теперь Ханагаки видит, как легко он возбуждается, насколько он чувствительный, если доводит себя до готовности плавными поглаживаниями пальцев. Близко к члену и ещё ближе. А потом – резко далеко. — Ты дразнишь сам себя, — Такемичи на секунду задыхается, упрекая Манджиро, пока сам не осознает: он в том же положении. Он должен работать, а не смотреть на юное тело безрассудного сопляка. Но остановить себя Такемичи не в силах. Пальцы Манджиро – тонкие, как у пианиста, со стёртыми, красными костяшками – легко проносятся по телу, будто приглашают целовать. Ох, каждую ладонь хочется прижать к губам. Долго облизывать пальцы, а потом сосать так, чтобы наглые чёрные глаза закатились от удовольствия. Член Манджиро просит того же. Едва задевая его, парень выгибается, как великомученица-девственница, и выдыхает так выразительно, что сердце режиссёра замирает. Он красивый. От макушки до головки члена. Такемичи понятия не имел, что дурацкая камера, неестественная спальня в стиле двухтысячных и не самое удачное освещение могут стать настолько неважными. По лицу Такемичи струится холодная влага – совсем не от жары, температура в его кабинете никогда не превышает двадцати градусов. Он не сразу замечает, что прижимает пальцы к влажным губам, а вторая рука впивается в подлокотник кожаного кресла. На нем наверняка останутся мокрые отпечатки. Следить за своей реакцией дальше не удаётся, ибо Сано сгибает ноги в коленях и раздвигает их предельно широко, чем открывает прекрасный вид на свой пах вплоть до сфинктера. Он оглаживает его кончиками пальцев, раздвигает ягодицы, чтобы продемонстрировать на свет, и Такемичи судорожно сглатывает, когда юноша дарит его ушам оргазм коротким стоном, больше напоминающим мычание… А затем запись обрывается траурно-чёрным экраном. Текст, (шрифт его – психический), появившийся секундой позже, отдаётся резью на слизистой:       «Уважаемая администрация сайта (здесь могло быть Ваше название, но его нет, потому что моё видео – заявка в мир порно – для нескольких студий). Если вы хотите увидеть продолжение, позвоните мне по номеру телефона, указанному ниже – мы договоримся о цене и, возможно, о чём-то большем.       Я готов к долговременному сотрудничеству и кропотливой работе.       С наилучшими пожеланиями, vanillaespresso». Такемичи Ханагаки поражён до глубины души финалом сей короткометражки – он понимает это через свой член, стоящий колом. Оборвавшийся сюжет растрогал его так, что он хочет плакать. И материться он неуверенно, почти неслышно, будто мать впервые поймала его за просмотром порно. Впрочем, он чувствует себя точно так же, ибо такого возбуждения от простого созерцания он не испытывал ни разу в жизни. Следующий мат из его уст более продуманный, произнесённый поставленным голосом оратора, ибо в получателях он правда не единственный. Мысль, что кто-то, кроме него, уже видел полную (да и демо) версию, отчего-то до тошноты неприятна. Во-первых, он сквернословит по телефону со своей техподдержкой, которая уже добавила видео Манджиро в раздел дистанционных заявок сайта. Каждый работник студии мог увидеть Сано в действии, и это ему тоже не нравилось. Почему? – он предпочёл не думать, просто приказал всё удалить. Во-вторых, он благим матом орет на директоров других упомянутых студий, с которыми был знаком лично. Сначала он хотел соврать, что медиафайл от vanillaespresso – опасный вирус. Манджиро и впрямь похож на вирус, чтоб его. Такемичи чувствует себя больным, но вспоминает о том, что корпоративные почты предприятий хорошо защищены от спама. Так что, он дал понять, что на видео – несовершеннолетний, а его коллеги – ублюдки, которых он засудит, если они будут использовать видео безмозглого мальчика в корыстных целях. Пятеро с охотой избавились от компрометирующих материалов и предоставили скрины в виде доказательств, ибо никому были не нужны проблемы с законом. Ещё двое послушали доброго совета разгневанного режиссёра по старой дружбе. И лишь с одной студией возникла проблема – в методах заработка они не гнушались ничем: многие актёры рыли себе могилу наркотиками, другие заживо гнили в тюрьмах из-за долгов и болезней, а кто-то просто прерывал свою жизнь – страшно и быстро. Такемичи хотел задушить Манджиро собственными руками, когда увидел «Бескрылых бабочек» в списке получателей. Что название, что судьбы работников – жестокое и мрачное дерьмо. По верхушкам этого месива давно плачет суд, гильотина и камера пыток. Ханагаки никогда не паниковал, всегда старался держать себя в руках и быть собранным, но теперь его сдержанность давала одну прореху за другой. Как он дожил до того, что его стояк – проблема? Причём не первая, но довольно большая. Однако возбуждение его смыло волной, когда он услышал голос директора тех самых несчастных насекомых по телефону: — Шиба Тайджу слушает. Говорите. — Это Ханагаки, ваш заклятый враг, — с усмешкой произносит Такемичи; два вечных соперника в порноиндустрии знали друг друга так хорошо, что предпочли бы не знать вообще, — Сколько денег ты хочешь, чтобы избавиться от онлайн-заявки Эспрессо с ванилью? Мне нужно убедиться, что никто не будет владеть порнографическими материалами, связанными с его персоной. Я забираю его себе. — Ха-ха, сразу с козырей идёшь, Ханагаки?! Хоть и совсем не умеешь врать! Ты бы никогда не принял несовершеннолетнего, даже если у него десять пядей в талантливой заднице! В манхвах, принесённых его работниками для постановки сюжетного порно, он часто видел забавные «doki-doki», но никогда толком не понимал их значения. Как можно выделять сердцебиение, когда при особых случаях с человеком происходят более серьёзные метаморфозы? Однако сейчас он достаточно ясно услышал стук собственного сердца, но это было потрясение явно далёкое от приятных. — Откуда ты знаешь, что он несовершеннолетний? — Ах, он уже прошёл собеседование! В течение часа он покажет себя на деле, так сказать, — Тайджу растягивал слова с удовольствием, будто мог видеть помертвевшего от шока Ханагаки, — Я уже предчувствую, что от него не откажусь… скорее всего, мы заключим контракт сегодня же. Ханагаки так ударил коленом по ножке стола, что раздался грохот, и большинство бумаг, папок и предметов декора упали на пол. Шиба, очевидно, услышал это и не удержался от смеха. — Чего? Ты, оказывается, не только улыбаться можешь? К свалке из канцелярских предметов и макулатуры полетел рабочий телефон. Такемичи вскочил на ноги, обошёл покосившийся стол и начал бить средство связи невысоким каблуком обуви. Он раздавил его, воображая себе голову этого конченного громилы Тайджу, но в какой-то момент замер, искренне не понимая, почему Манджиро зашёл так далеко? Неужели он правда захочет подписать контракт с кем-то другим? Если он хотел обвести Такемичи вокруг пальца, эта игра порядком затянулась. Ханагаки достал мобильник и набрал заветные цифры из электронного письма. Гудки всё шли, а ответа не было. Такемичи проклял сегодняшний день уже в сотый раз, нервно заходил по кабинету, содрал с шеи галстук – он впервые за всю жизнь его душил. — Почему ты не отвечаешь, ванильный идиот?! — Ханагаки оторвал мобильник от уха, будто монотонный звук, который он издавал, мог обжечь его. Когда он позвонил во второй раз – оператор сообщил, что данный вид связи не существует. Такемичи издал вымученный стон, несколько минут он правда не знал, что и думать, а потом раздался звонок с неизвестного номера. — Чёрт подери… Конечно, как он раньше не догадался? Манджиро решил повеселиться – узнать личный номер Такемичи и довести его до точки кипения. Грёбаный Тайджу, очевидно, врал и, не сумев поймать такой знатный кадр, решил насолить Ханагаки. Только как он догадался, что Манджиро – несовершеннолетний? Ему что, давить не на что больше? Или он по одному взгляду определил? Оттого, что Шиба видел то же, что и он, руки Такемичи затряслись. Он даже не заметил, как принял вызов. Ему не потребовалось ничего говорить. — Хей, грубиян! Я пробил номер и узнал, что он личный! А личный значит твой! Вот ты и попался, — Такемичи не понял, почему, но слушая счастливый голос Манджиро сразу ощутил… облегчение, — Как тебе моё резюме? Хах. Всё-таки, злость никуда не испарилась. — Было опрометчиво с твоей стороны посылать его в несколько студий. Даже если ты заблокировал номер, это не гарантирует твою безопасность. И с чего ты взял, что с личного телефона мог позвонить только я? — Ну, сейчас, так-то, девять утра… Я проверил графики работ других студий и понял, что только ты у нас один-единственный жаворонок, — Манджиро широко, лениво зевнул, — А что, я заставил тебя понервничать? Такемичи думал о том, что совсем потерял голову. О том, что он идиот, что Тайджу, этот ублюдок, имел полное право насмехаться над ним, ведь Ханагаки, наверняка, потревожил его либо в туалете, либо за завтраком, короче – далеко от рабочего места, от экрана компьютера, и явно не со стояком. Кроме того, он приобрёл статус психа не только перед ним, но и перед другими коллегами, и даже перед добрыми приятелями, которые были вынуждены поднять на уши систему безопасности, вместо того, чтобы спокойно дремать в своей постельке. Вероятно, новость о его невменяемости – сплетни и всевозможные «букеты» в этой сфере разносятся быстро, – застала Шибу раньше его звонка. В конечном итоге, здесь никому доверять нельзя, кроме собственной проверенной временем команды, нельзя показывать свои эмоции, ведь злопыхатели не дремлют. Такемичи с ужасом понял, что давно не действовал так безрассудно и импульсивно, как сегодня. Крыша его держалась крепко, совсем недавно он был уверен в этом. — Теперь у тебя есть мой личный телефон, ты своего добился. И это правда всё, что ты хочешь знать, Манджиро? — Хм… знать, что человек, в котором ты заинтересован, переживал о тебе… разве этого мало? Такемичи закрыл глаза, пытаясь контролировать дыхание. Он потёр пальцами переносицу, искренне не понимая, что с ним происходит? Во всяком случае, ни к чему хорошему это не приведёт. — Мне не всё равно. Ты доволен? — М-м-м, — смущённо промычали на другой линии, — Не совсем… ответь мне, я сделал тебя твёрдым? О, ты сделал больше. Ты сделал меня твердолобым придурком. — Я не распространяюсь о личном по телефону. — Это что, приглашение на кастинг? — Нет, — проскрежетал зубами Ханагаки, явное самодовольство в голосе Манджиро будило в нём зверя, который почему-то, против воли замурлыкал, — Ты свободен сегодня вечером? Он был уверен, что услышал, как Манджиро отбросил телефон и завизжал в подушку, прежде чем отдышаться и ответить наигранно-серьёзно: — Да, но тебе просто повезло. Была бы в кабинете подушка, Ханагаки бы тоже завизжал. Но вместо этого, он глубоко вдохнул и выдохнул, как перед заплывом: — Хочешь, я заеду за тобой? Манджиро молчал, потрясённый трансформацией потенциального босса. Что-то ему подсказывало, что теперь он был настроен куда решительнее, нежели тогда, когда засыпал его отказами и играл неприступность. — Хочу, — едва ли не шёпотом сказал Сано. Такемичи сел на корточки, пытаясь сгруппировать непослушное тело и отдышаться. Он смотрел себе на бугор между ног, его мысли метались между матами и одним вопросом – какого хрена? — Славно, — прохрипел он, — Теперь будь хорошим мальчиком и пришли адрес. Только на мой номер.