Camp Folktale, Summer of ‘86

Четверг, 17 июля, 1986 — Как поживает мой старик? Эдди держит телефон плечом, пока он работает над составлением информационного бюллетеня этой недели для рассылки родителям. Который, кстати, полон лжи, потому что не то, чтобы родителям можно было знать, что Эдди забивает голову этих детей фильмами ужасов и гей-пропагандой. Количество дерьма, с которым приходится сталкиваться этому лагерю, чтобы их, блять, не арестовали, просто безумно. Забудьте о внешнем виде, один санитарный кодекс надирает ему зад каждую неделю, и, если он найдет еще одного жука хотя бы отдаленно рядом со своей кухней, он закричит. Из трубки раздается смех Уэйна. — Не называй меня так. — Но ты же правда старик, разве нет? — острит Эдди. — Короче, хотел спросить, как у тебя дела. — Я скучаю по тебе, — говорит Уэйн. Он всегда умел это делать: говорить все, что чувствует. Даже если это сентиментально и вообще не круто. Он причина, по которой Эдди такой, какой он есть, и не извиняется за это. — Странно все, когда ты не слоняешься вокруг да около. Теперь я действительно могу спать всю ночь. — Ха-ха, — говорит Эдди. — Слушай, я просто хотел позвонить и сказать, что дети по тебе скучают. Нэнси тоже о тебе все время спрашивает, а ты знаешь, какая она умная. Она в итоге все поймет. — Ну, никто не говорил тебе, что это должно быть секретом, — говорит Уэйн грубым голосом. На другой линии шуршит бумага, как будто он разворачивает газету. — Эта страна катится к чертям, — говорит он, больше самому себе, чем Эдди. Наступает недолгая тишина. — Эдди, — голос Уэйна срывается. Это ужасный звук, когда сильный мужчина плачет. Эдди с трудом может объяснить это чувство, но почти страшно слышать, как кто-то, кому ты доверяешь, находится в таком уязвимом состоянии. — Эдди, этим детям нужен Лагерь Народных Сказаний. Они не справятся здесь без надежды. Уэйн основал лагерь еще в шестидесятых. Он говорит всем, что это произошло потому, что он увидел брешь на рынке и воспользовался шансом. Эдди знает настоящую причину. Он сделал это, чтобы изгоям было, куда идти. Он сделал это, потому что знает, каково это — быть фриком, когда тебя ненавидят за то, кто ты есть. Уэйн умел врать. Как сделать так, чтобы снаружи лагерь казался типичным летним лагерем для детей. Те чертовы брошюры и информационные бюллетени были наполнены херней о том, как дети преуспевают в спорте, и в рассказывании историй, и в искусстве, и в плаванье. И ничего о том, насколько они были приняты. О том, что нетерпимость здесь не терпят, и дети учатся любить и принимать друг друга, независимо от их происхождения или убеждений. Что, кстати, вообще, блять, не просто. Помогать детям избавляться от стереотипов — это как отклеивать наклейку, которая десять лет прилипала к комоду. Она не сойдёт без борьбы. Чертов безумец. Эдди всегда считал своего дядю одновременно и самым умным, и самым безумным человеком в комнате. Решившим, что если он не смог найти безопасное пространство, то он создаст его. И с тех пор они всегда вели это место немного скрытно. Всегда держа родителей на расстоянии, всегда поощряя детей, вдохновляя их исследовать свои интересы и убеждения. Все хорошо, все хорошо. Они же не учатся половому воспитанию и не читают коммунистический манифест. Они просто учатся любить себя и других. Безумец, но чертов герой, думает Эдди. Все начало рушиться совсем недавно, когда в СМИ разразилась «сатанинская паника». Все стало злом, включая талисманов монстров, которым Уэйн посвятил лагерь. Так что дети начали отсеиваться. Черт возьми, у них три пустых хижины в этом году. Это на двадцать четыре ребенка меньше, чем обычно. И это неприятно, потому что куда еще им пойти? Эдди думает о Уилле Байерсе, и у него начинает пиздецки болеть в груди, когда он представляет, как тот справляется со школой, а потом ему даже не на что надеяться летом. Никакого, блять, безопасного места, только мир, созданный для того, чтобы уничтожать таких, как он. Таких, как Эдди. Таких, как Уэйн. Блять, блять, блять. Эдди тоже начинает плакать: — Мы вообще ничего не можем сделать? Уэйн вздыхает. Тяжело и повержено. — Льготный период истекает к концу июля. Я не представляю, как мы сможем придумать хотя бы подобие плана, чтобы не пришлось заключать эту сделку. Эдди шмыгает. — Но что, если я что-нибудь придумаю? Уэйн издает смешок, в котором все еще слышатся слезы. — Ты тот еще упрямый сукин сын. Эдди, нам нужен бизнес-план и деньги. У нас просто нет столько времени. — Ладно, — говорит Эдди, стараясь не звучать так расстроенно, как он себя чувствует. — Мне надо идти. Утренние объявления. — Черт, — Уэйн цокает языком. — Я люблю тебя, сынок. Ты же знаешь это? Эдди чувствует, как внутри него все начинает рушиться. — Конечно знаю, — шепчет он, потому что, скажи он громче, он расплачется. — Я тоже тебя люблю.

***

Стива уже достали розыгрыши. Девочки положили хлопушки под каждый коврик и сиденье унитаза в мужской уборной, чтобы при каждом шаге или приседании кому-нибудь казалось, что его вот-вот подстрелят. По крайней мере именно это случилось со Стивом этим утром. И, засудите его, он любит садиться, чтобы пописать утром. Иногда он ну просто слишком уставший, чтобы стоять, но этим утром он пожалел об этом, потому что его сердце снова бешено колотится в груди, и ему правда нужно перестать позволять этим мелким розыгрышам выводить его. Он отправляется в офис администрации, чтобы просто предупредить Эдди. Он не собирается предупреждать мальчиков, потому что тогда бы в их маленькой войне розыгрышей точно бы не было никакого веселья, и, честно говоря, этим маленьким засранцам не помешало бы время от времени испытывать праведный страх Божий у себя в голове. Он сворачивает за угол и добирается до офиса. Эдди сидит в своей кресле на колесиках, грубо протирая глаза. Все его лицо красное, как будто он только что рыдал, и от этого зрелища у Стива ослабевают плечи. — Что с тобой? — спрашивает он. Очевидно, он сказал что-то совершенно, блять, не то, потому что Эдди снова начинает плакать. Он закапывает голову в руках и трясет головой, может, чтобы сказать Ничего, уходи, но Стив дерьмово понимает намеки, поэтому он остается. — Эдди, что случилось? Эдди прерывисто вздыхает. Берет себя в руки. — Мы теряем Лагерь Народных Сказаний, — говорит он. — И я знаю, что ты уже это знаешь это, но чего ты не знаешь, так это того, что Уэйн ушел около двух месяцев назад перед началом сезона, что нормально, он в состоянии мятежного траура, я это понимаю, но все это время я занимался лагерем самостоятельно, и становится так сложно оставаться позитивным, когда я знаю, что половина этих детей застрянет дома с родителями, которые не понимают их, а остальные проведут учебный год, без перерыва подвергаясь травле, и мое сердце просто– Мое сердце, блять, разбивается, Стив. Я не знаю, что делать. Мать Стива всегда знала, когда он злился на нее, даже если ничего не говорил. У тебя уши красные, говорила она, и она всегда была права. Сейчас он чувствует этот знакомый жар, щекочущий его уши и шею по бокам. — Какого хуя? Ты серьезно? — Я знаю, звучит драматично, — шмыгает Эдди, и он звучит так побеждено, что Стив вроде как хочет подраться с Уэйном Мансоном. — Но это правда. — Нет, нет, — Стив тычет пальцем в табличку с именем на странном столе. — Нет, я хочу знать, какого хуя твой дядя подумал, что нормально оставить тебя одного без какой-либо помощи. Это не нормально. Впервые за это время Эдди смотрит на него. Он моргает, и слеза скатывается по его щеке, изгибаясь к носу, а затем к галочке над верхней губой, пока наконец его язык не выскакивает, чтобы поймать её. — Он опустошен, Стив. Это дело его жизни. Оно значит для него все. — Оно значит для тебя все! — резко отвечает Стив. — Почему-, — он валится на стену и трет подбородок. — Блять, Эдди, почему ты не сказал мне? Эдди не отвечает устно. Вместо этого он наклоняется и хватает бумагу из ящика-для-хранения-превращенного-в-файловый-шкафчик, который находится под столом. Он достает документ и протягивает его Стиву. Вот оно, большими, жирными буквами. ШрифтHelvetica. Harrington and Co. Это контракт между Уэйном и папой Стива. Воспоминания врезаются в память Стива. Как Эдди сразу же не доверял ему. — Вот почему ты мне не верил. Ты думал, я работаю со своим отцом. — Прости, — говорит Эдди тихим голосом. — Тогда это казалось логичным. — Это и есть логично, — говорит Стив, и, боже, Эдди никогда не звучал таким неуверенным в себе. Стив это ненавидит. — Я не могу тебя винить, — он пролистывает обширный контракт, вчитываясь в те части, которые не были выделены, потому что его отец всегда умел незаметно подмешивать свои условия, чтобы добиться своего. — Мне бы хотелось что-то сделать, но его не особо заботит, что мне есть сказать. Эдди снова шмыгает. — Уэйн сказал, что есть льготный период. Если бы я мог составить бизнес-план и раздобыть денег на следующее лето, тогда у нас был бы шанс. Мы могли бы отказаться от сделки и сохранить лагерь. Но я недостаточно умен для такого, и никто больше не хочет, чтобы их дети ездили в лагерь с темой монстров. Я не знаю, что делать. Есть причина, по которой парни в мелодрамах разрушают все на своем пути, чтобы сделать главную героиню счастливой. Стив знает, потому что чувствует это сейчас. Он чувствует, что остался бы один на один со своим отцом, если бы мог выйти победителем и вернуть Эдди этот лагерь. Он готов на все. — Оставь это мне, — наконец говорит он. Он надеется, что звучит более уверенным, чем на самом деле чувствует себя.

***

В следующий раз светящиеся глаза в лесу видит Эрика, и она убеждается в том, чтобы об этом знали все. — Я просто не думаю, что то, что на нашей хижине нет замка, безопасно! — говорит она Эдди, топая позади него, пока он пополняет запасы в старом как мире торговом автомате в столовой. — Если оленеволк где-то там, я не собираюсь быть той, кого он съест первой! Эдди ставит несколько банок кока-колы на свое место, прежде чем удостоить Эрику ответом. — Эрика, оленеволк не попадет в вашу хижину. Он не может выйти из леса, помнишь? — Ты его спрашивал? — спрашивает Эрика. — Или это всего лишь то, что сказал твой чудаковатый старый дядя? Я не собираюсь рисковать! — У нас нет замков, — наконец говорит Эдди. — Мне жаль, но это делается для того, чтобы люди не были заперты в каких-либо местах. Это довольно безопасный лагерь, ясно? Я обещаю. — Я не знаю, верю ли я тебе, — решает Эрика. Дальше Эдди начинает выставлять банки Sunkist. — Ты и не обязана. Я просто тебе говорю. — А если я умру? Что тогда? Знаешь, у моих родителей нет страхования жизни! — Откуда ты знаешь о страховании жизни? — Мне одиннадцать, — говорит Эрика, закатывая глаза. — Я не тупая. — Я думал, Одиннадцать сейчас плавает в озере, — смеется Эдди со своей собственной шутки. Эрика не выглядит впечатленной. — Он меня сожрет! — Я очень сомневаюсь, — говорит Эдди. — Что-то мне подсказывает, что оленеволку не нравятся капризные маленькие девочки. — Ты сучонок, — говорит Эрика. — Тебе нельзя меня так называть, — напевает Эдди, теперь пополняя Mountain Dew. — Теперь тебе придется отправиться в лагерную тюрьму. Эрика тут же опускает голову. — Я не всерьез. — Не-а, — Эдди закрывает торговый автомат и запирает его. Он собирает пустые коробки из-под содовой и относит их в кучу для сжигания. — Уже поздно. — Я не хочу идти в лагерную тюрьму! — Эрика топает ножкой, и деревянный пол трясется от ее гнева. По крайней мере, так кажется. — Ты не можешь меня заставить. — Ты знаешь правила, — говорит Эдди. — Это насилие над детьми. — Тюрьма, — Эдди показывает пальцем в угол столовой. — Сейчас же.

***

Никто бы добровольно не остался в лагерной тюрьме, если бы не ненавидел веселье. Видимо, Сьюзи ненавидит веселье. Она сидит за угловым столом, под огромным баннером с надписью ЛАГЕРНАЯ ТЮРЬМА, написанной фиолетовым клеем с блестками. Лагерная тюрьма — это деревянный стол в углу столовой. Стопка плотной бумаги и пачка из шестидесяти четырех цветных карандашей — единственное развлечение, только это не развлечение, а наказание, потому что из лагерной тюрьмы не выйдешь, пока не нарисуешь картинку. И она должна быть хорошей. Хорошей на уровне Эдди Мансона. Никаких каракуль и отлынивания. Эрика почти что сожалеет, что назвала его сучонком. Почти что. — Ты здесь за что? — спрашивает она Сьюзи, которая складывает из кусочка оранжевой бумаги какую-то замысловатую поделку. — Не за что, — говорит Сьюзи, укрепляя предвзятое мнение Эрики о том, что она на самом деле сумасшедшая. — Мне просто нравятся спокойствие и тишина. Я делаю гадалку. — Что делаешь? — Она предсказывает судьбу, — говорит Сьюзи. — Мой папа считает, что бумажные гадалки плохие, поэтому у меня никогда их не было. Я пытаюсь вспомнить, как ее делать. Эрика смотрит на стопку сложенной и разорванной бумаги рядом со Сьюзи. — Тебе нужно спросить Робин. — Может, нужно, — Эрика выглядит слишком напряженной. Эрика не понимает, как можно так переживать из-за такой мелочи. — В любом случае, за что ты здесь? — Я назвала Эдди сучонком. Сьюзи ахает: — Эрика! Он- ну, он взрослый! Наш авторитет! — Авторитет шморитет, — отмахивается Эрика от беспокойства своей рачительной подруги. — Я говорю, как есть. Теперь Эдди пополняет запасы в торговом автомате со снеками. — Я слышу много всякой болтовни вместо раскрашивания! — кричит он, одновременно пытаясь засунуть маленькие пакетики с солеными крендельками в одно из этих хитроумных приспособлений из скрученной проволоки. — И спасибо, Сьюзи. Хоть кто-то меня здесь уважает. Сьюзи краснеет. Эрика закатывает глаза: — Подлиза.