I'm sorry don't leave me

      

«Miyeon's birthday»

      

      

***

      

      Освещённая мокрая дорожка принимает, бросающиеся на неё тени людей, идущих в тёплые уютные дома. Воздух свежий после дождя, наполняющий лёгкие жизнью до предела. Но только Феликс вдыхает липкий и холодный, разъедающий глотку и трахею, громко вбирая огромные глотки.              Ли идёт по шумной улице, сглатывая текущие рекой по щекам слёзы. Он вытирает глаза, дабы видеть дорогу, всё, что он делает, всё зря, куда идти, и зачем. Сегодня он снова облажался, сегодня он снова не смог угодить очередному маразматичному психу. Он сжимает в руке тетрадь с конспектами, с бесполезными конспектами, над которыми он корпел целый семестр. Просто чокнутый дед решил, что записывать пол учебника в свои тетради куда лучше для усвоения материала, на самом деле понимая, что это всё лишь один из способов поразвлечься над студентами.              Несколько ночей Феликс стирал в кровь подушечки большого и указательного пальцев, выписывая строчки. Он сидел до самого утра, заливая в себя литры энергетика, и, когда, наконец, выходило по объёму близкому к тому, что устроит препода, вставал, сразу же хватаясь за стол. В глазах резко темнело, расплываясь очертаниями линий тетради с нанесёнными на неё чернилами.              На вид непримечательная, обычная затёртая тетрадь студента. Но её содержимое — это отражение всей ненависти Феликса. Мятые листы с потекшими чернилами под воздействием солёной влаги, в каких-то местах мелкий до неразборчивости почерк вперемешку с огромными символами, кляксами, перечеркнутыми фразами, на каких-то листах бурые пятна, и нет, не от кофе. Капли засохшей крови, падающей из носа Феликса от перенапряжения. В конце темы красным выставленное "см" как благодать.              Ему хочется кричать от того, как он устал, заглушая звуки автомобилей, музыки, доносящейся из маленьких забегаловок, разговоры проходящих мимо людей, обсуждающих, вероятно, какой-то самый обычный рабочий день. Которые потом благополучно свернут в одну из таких кафешек и набьют себе желудки вкусной едой, запивая крепким алкоголем. То, что сейчас бы хотел и сам Феликс. Он тоже хочет кому-то выговориться, излить всё, что на душе, поесть, как самый обычный человек, не считая калории, а потом не искать способы их отработки, и даже бы он не прочь сейчас напиться, хоть никогда этого и не делал, а ещё разбить морду тому уроду.              Нервы Феликса в последнее время начинают понемногу сдавать, ему стало тяжелее держать себя в руках. Приступы агрессии проявляются всё чаще. Он всегда был тихим и уравновешенным парнем. Но бойтесь гнева спокойного человека, как говорится. Или, быть может, натянутые как нити нервы специально дёргают, испытывая, насколько ещё его хватит, когда же всё-таки порвутся. Всё равно, что бить мокрой тряпкой по морде ни в чем не виноватую собаку, в ожидании той самой реакции.              Он сворачивает в ближайший переулок, и, крича, что есть оставшихся сил, бесцеремонно выдирает листы, сминая их с остервенением. Он потрошит тетрадь, выливая всю свою ненависть, всю свою боль. Дойдя до листа, на котором выведены буквы "переписать", Ли скребет пальцами по красным чернилам, оставляя под ногтями пыль из древесной прессованной массы. Он измельчает вырванные листы до мелких обрывков, пуская их по воздуху.              В распахнутых глаза горит зловещий огонь. Он часто и поверхностно дышит, в руках остаётся пустая обложка от бывшей в самом начале тетради конспектов. Он впивается зубами в плотный картон, разрывая на крупные части и выплевывая в кучу другого мусора. Вся эта картина ему доставляет огромное удовольствие, закончив свой внезапный припадок, он заходится истерическим смехом.              

***

      

      До дня рождения одногруппницы оставалось всего три дня, но желание идти туда с каждой минутой близилось к нулю, стремясь уйти в минус.              На этой неделе он побил рекорд своего голодания, пять дней подряд, азарт проснулся моментально, прибавляя сил. В этот раз он решил сорвать куш. Состояние, конечно, оставляло желать лучшего, точнее даже этого не оставляло.              Его раздражали разговоры о еде и надоедливые вопросы соседей. Но он придумал отмазку, что ходит в столовую, они слабо, конечно, в это верили, но настаивать не могли.              Каждое утро стало пыткой. Требовалось огромное усилие поднять истощенное голоданием и эмоциональным выгоранием тело. Оно стало ватным, с тяжёлыми непослушными конечностями. Переведя верхнюю половину тела в вертикальное положение, помогая руками, необходимо было восстановить потемневшую картинку. Когда восстанавливался и слух, будто выныривая из-под толщи густой воды, он спускал ноги на пол, затем вставал. И всё повторялось снова, приходилось удерживаться за стол. Каждое движение отнимало только-только восстановившиеся во сне силы, одевался медленно, покрываясь липким потом, появлялась одышка, будто он занимается тяжёлой кардиотренировкой.              Все его передвижения медленные и осторожные, уронив что-то, было бы испытанием поднять предмет и не рухнуть следом. Аппетит совершенно исчез, организм, кажется, принял факт отсутствия пищи и пытался выудить энергию из закромов тощего тела. Любое движение становилось лишним, эмоции совершенно не появлялись на бледном лице. Речь стала медленной и заторможенной. Как и само восприятие. Ему бы только присесть, прилечь, приложить голову, и уснуть до следующего утра, отметив ещё один день без пропитания.              Вместе с тем, чувство собственного превосходства заполняло и заглушало всё внутри — он может контролировать в своей жизни немаловажный, как ему кажется, аспект. Он — молодец, у него есть сила воли, он справится, он — не ест.              Никакие чувства не просачивались сквозь голод, даже тревога. Он хотел побыть в этом состоянии как можно дольше, пусть даже, если он умрёт от истощения. Он готов.              

***

             Отрезвляющая мелодия звенит из непонятно какого источника, Феликс пытается понять, что с ним, и где находится, сил открыть глаза нет, но опознать звук — есть. Это его мерзкий будильник, который звенит уже как минут пять, а он всё ещё не может потянуться, чтобы его отключить и отключиться обратно самому. Сегодня упадок сил гораздо выраженнее, чем вчера, несколько раз ему снились кошмары, в которых он без тормозов ест всё, что попало. Он просыпался в холодном поту, осознавая, что это всего лишь сон и засыпал, видя точно такую же картину. И так всю ночь, только под утро он, весь вымученный, отключился без сил.              В комнату ворвался Джисон и вместе с ним запах только что приготовленной еды. Жареная курочка с хрустящей корочкой, острым соусом и свежим салатом из разнообразных овощей — обед выходного дня Джисона. Запах едко пробивался в ноздри, заставляя слюнные железы работать во всю забытую мощь, прилипший к нёбу язык начал смачиваться в жидкости, заполнившей рот и намеревавшейся попасть в глотку. Феликс закашлялся и разлепил глаза.              — Ты чего спишь до сих пор, твой будильник слышен даже на кухне. Вставай, пойдём обедать, я угощаю, — он отключил телефон Ли, и повернувшись на пятках, вышел, хлопнув дверью. Оставляя дурманящий запах вкусного обеда и пребывать в неведении нового дня Феликса.              Тот не сразу понял, почему он проснулся в обед и Джисон готовит курочку. Он прогулял пары? А Джисон тогда что отмечает? Сложив два к одному, он понял, что сегодня суббота, а будильник был поставлен, чтобы не проспать сборы на день рождения Миён. Он натянул на глаза одеяло и завыл от усталости и проснувшегося за столько — а за сколько? — дней аппетита. Он протянул руку к смартфону, открывая календарь. Восемь — неплохой рекорд, но уже и этого мало. Вот десять было бы прям идеально. Дальше можно начать постепенный выход.              

***

             Джисон держал большой палец около губ старшего, обхватив подбородок снизу остальными, сладко улыбаясь в попытке дотянуться. Феликс зашёл именно в этот момент. Минхо дёрнулся словно по нём пропустили переменный ток и застыл, не отрывая широко распахнутых и без того больших глаз от Джисона. Тот же, как ни в чем не бывало, начал смахивать что-то невидимое с щёк старшего.              — У тебя тут крошки, — он одарил Минхо лёгкой улыбкой, — так-то лучше. Феликс, я уж думал, ты снова не будешь есть. Садись, пока ещё горячее, — продолжая улыбаться, он посмотрел на Феликса. Минхо так и не повернулся, не проронив ни слова.              — Да, ты прав. Я не буду, сегодня иду на день рождения одногруппницы, — Ли опустил глаза в пол, запах стоял невероятный, хочется ощутить этот хруст во рту, смочить густой слюной и жевать-жевать, растягивать удовольствие, обволакивая все вкусовые сосочки, чтобы все рецепторы отдали в мозг невероятным наслаждением, — И я вообще-то хотел попросить у тебя косметичку, — держась за косяк двери, он бросил короткий взгляд на Джисона. Тот приподнялся, убирая посуду в раковину.              — Феликс, неужели? На такой случай я возьму твой макияж на себя, — он вытер руки бумажным полотенцем и, взглянув на Минхо, удалился в свою комнату.              Феликс медленным шагами прошёл к кувшину с водой, наливая себе стакан. Минхо сидел, опустив голову в свою уже пустую тарелку, и о чем-то размышлял. Его лицо было с лёгкой розовинкой, прикрытой чёлкой. Он потянулся к телефону, делая очень увлеченный вид, получилось так себе. Осушив свой стакан, Феликс ощутил полноту желудка, неприятный пузырь из воздуха и воды был прямо внутри него. В мгновение ему захотелось избавиться от этого чувства. Прислонив правую руку к животу, он попытался ускорить шаг и выйти. Но в этом момент его окликнул Хан.              — Долго ты там? Я всё подготовил.              Сдерживая себя от желания опустошить внутренности, он направился в сторону соседней комнаты. Там он застал настоящий салон красоты. На столике, где обычно находится ноутбук, с фотографиями друзей в красивых рамках, парочкой новых фигурок и игрушки от любимого фандома, были всевозможные косметические средства: баночки с увлажняющими кремами, спрей для фиксации макияжа, тональные крема, консилеры, пудра, хайлайтер, румяна, мыло и тени для бровей, карандаш для глаз, мини-палетки известных брендов, бальзамы для губ розовых оттенков, кисточки различных размеров и диаметров и спонжи.              Будь сейчас Феликс полон энергии, он бы ахнул, надо же, сколько всего необходимо, чтобы привести лицо в порядок. Обычно он не пользуется ничем таким, даже уходовыми средствами, от чего его кожа стала сухой и шелушащейся, но это не тот случай — на праздники он всегда старался выглядеть достойно. Ему хотелось избежать излишнего внимания и вопросов: "Ты чего такой бледный?". Сейчас он был не просто бледный, а бело-серого цвета как грязный лист бумаги, с огромными синими кругами под глазами и треснувшими в нескольких местах губами, сливающихся с кожей.              — Видок у тебя потрёпанный, сейчас мы всё исправим, — Хан принялся наносить увлажняющий крем на лицо Феликса тонким слоем.              — Зачем тебе столько всего? — хотелось удивиться Ли, но вышло оттеночно.              — Я люблю делать макияж, это всё, что необходимо для базового. Такой я и делаю, но на встречи чуть поярче, — вбивающими движениями Джисон наносил тон.              — Ты, вероятно, с опытом.              — Конечно, во времена стажёрства у нас были занятия по различными направлениям, в том числе основы макияжа и ухода за собой, как обязательный аспект любого айдола. Меня ещё тогда заинтересовала эта тема, я всегда имел при себе базовые средства, постепенно расширяя арсенал.              — И ты красишься каждый день? — Феликс не мог представить себе, чтобы он встал пораньше ради того, чтобы нанести хоть и лёгкий, но макияж. Он еле поднимался с постели и за всё отведённое время после будильника кое-как собирал себя в кучу.              — Нет, конечно. Чаще всего по настроению, мне хватает вечерних уходовых средств, чтобы утром выглядеть свежо.              И это правда, Хан всегда пристально следил за состоянием своей кожи не только на лице, по всему телу, а также волос. Большая часть полок в ванной комнате была занята его баночками с кремами и бутылочками с разноцветными жидкостями, спреями и всем-всем прочим, надписи которых Феликс даже не читал. И Хан проводил времени в ванной дольше всех, оставляя после себя запах дорогого ухода.              Феликс хотел спросить что-то ещё, наконец, отличный шанс больше поговорить с Джисоном, ведь он такой интересный. И тем более, они стали меньше проводить времени вместе. Теперь, всё реже просмотры какой-нибудь дорамы или фильма с пиццей или роллами, что так любил Ли.              Но сегодня Феликс буквально вытягивает из себя слова, пытаясь не выдавать своего убогого состояния.              — Готово, Ликси! — Хан улыбнулся, скорее своей проделанной работе, и протянул ему зеркало.              — Хани, ты — талант! Я выгляжу лучше, чем когда родился. Спасибо огромное! — он приложил все усилия, чтобы получилось как можно искреннее. Ведь так оно и было.               Действительно, он выглядел, как только что вышел из спа-салона, в котором его приводили в достойный вид порядком дня два. Макияж творит чудеса. Слегка подведенные глаза не выглядели такими потухшими, круги вместе с его веснушками были скрыты под плотным слоем тонального крема, румянец на щеках придавал жизни, а губы приобрели свой естественный оттенок.              — Я рад, что тебе нравится. Я, на самом деле, давно подумываю податься в визажисты, но пока что учёба отнимает всё моё время.              — Я уверен, ты в этом будешь превосходен, — он выдавил из себя что-то наподобие улыбки и отправился в свою комнату.              — А что наденешь-то? — Джисон явно воодушевился своей моделью, что захотел довести образ до конца.              Феликс открыл свой гардероб, вытаскивая подходящие вещи. Вкус у него был, но отличался от джисоновского. Поэтому Хан изучающе смотрел и в итоге предложил надеть что-то из своих образов. Отнекиваться не было желания, как и идти-то в принципе, но Сынмин уже успел забросать Ли напоминаниями и угрозами, что он с ним сделает, если тот решит остаться дома.              Хан перебирал рукой вешалки в своём шкафу, к слову, он был такой же, как у других, но вмещал содержимое в два раза больше. Феликс уже не в силах стоять в ожидании и просто плюхнулся на аккуратно заправленную кровать, облокачиваясь о её бортик, мышцы спины тоже отказывались держать её ровном положении, ещё бы прикрыть глаза и...              — Вот! — воскликнул Хан, доставая стильный костюм.              Джинсовый карминовый пиджак с такого же цвета джоггерами-карго, в которые вдет небрежно свисающий длинный чёрный пояс.              — Эй, ты что, не выспался? Примерь, — костюм расположился на крючке у зеркала.              Поднявшись, помогая себе руками, Феликса встал, качнувшись, картинка снова меркнет, нет, только не сейчас. Он опустил голову.              — Всё в порядке? — в дверях показался Минхо.              — Да, — краски комнаты постепенно возвращались обратно. Он протянул руку к вешалке и ухватился за неё, как за спасательный круг, пытаясь прийти в себя, ему нужно сейчас чуть больше времени. Четыре глаза направлены на него, неловкая ситуация. Нужно раздеться, Господи, они увидят его тело. Что же делать?              — А вы так и будете смотреть? — Джисон и Минхо переглянулись.              — Ты нас стесняешься? — с лёгкой обидой спросил Джисон. — Просто примерь.              — Ладно, — всё так же смущаясь, Феликс начал стягивать свою жёлтую пижаму, в ней он выглядел точно, как цыплёнок. Он старался не смотреть в сторону соседей и концентрироваться на том, чтобы не рухнуть прямо в таком виде.              Хоть и висела эта одежда на нём практически как на той вешалке, Феликс выглядел потрясно. Пытаясь скрыть удивление от тощей фигуры младшего, Минхо помог затянуть пояс, подчёркивая талию. Хан предложил уложить ещё и волосы, что Феликс считал лишним. Он будет выглядеть как виновник торжества, а притягивать к себе броские взгляды Ли не собирался. Но Джисон был в ударе, он в две минуты справился с непослушными волосами Феликса, слегка сбрызгивая их лаком для лучшей фиксации.              Рассматривая себя в зеркало, впервые за долгое время Феликс был доволен. Он был похож на айдола какой-нибудь известной группы, и весь его образ был гармонично подобран не дорогим стилистом, а заботливым другом. У Джисона определённо все возможности быть одним из.              

***

      

      Сынмин уже поджидал Ликса возле входа на территорию коттеджа с букетом розовых пионов для именинницы. Только когда тот приблизился к нему вплотную, Сынмин узнал в этом человеке своего друга. Он в немом шоке раскрыл рот, сам того не осознавая. Ким пытался сопоставить вчерашнего умирающего Феликса и этого яркого парня.              — Выглядишь... — подбирая слова, Сынмин обводил его взглядом. — Сногсшибательно!              Обычно они не обменивались комплиментами, но тут даже Ким не сдержался.              Замёрзший в ожидании друг спешил поскорее войти в дом, пересекая аккуратно ухоженную тропинку среди газона, Феликс старался не отставать, но каждый шаг давался с трудом. В голове была каша из мыслей, как ему себя сейчас вести. Ужасное головокружение заставляло его хвататься за ближайшие стены и предметы, ноги были деревянными, как и тело, подкашивающиеся в желании посадить их обладателя. Руки он прятал в рукавах пиджака, пытаясь скрыть тремор. От запахов сносило крышу, он кусал внутреннюю сторону щеки.              Когда же все сели за стол, он тоже начал накладывать себе в тарелку понемногу различных блюд, чтобы не привлекать внимания. В увлечённой трапезе никто и не заметил, что Ли только размазывал и измельчал собранное в тарелке в единую субстанцию. За исключением Сынмина, сидящего рядом.              — Ты что делаешь? Невкусно?              — Я, я плотно пообедал, — он старался сказать это как можно правдоподобнее.              — Опять ты врешь, — Сынмин это сказал так, чтобы мог услышать только Феликс. — Ты даже ничего не попробуешь? Что с тобой такое?              — Ничего я не вру, просто выглядит неаппетитно.              — Феликс, тут накрыт шикарный стол, по сумме, наверно, даже больше, чем на всю нашу годовую стипендию вместе взятую, — он чуть усмехнулся, — вот же твои любимые блюда, ты всегда их брал в кафе, — пальцем указывая на блюда на столе. Ли прикрыл глаза, подавляя в себе крик о помощи, — Вот, съешь хотя бы вот это, и я отстану от тебя, — друг положил ему в тарелку три запечённых ролла с красивой шапочкой и кусок пиццы "Пепперони".               Стол действительно ломился от количества еды, с расчётом на любого приглашённого гостя. Так, что привередливых к корейской кухне гостей тоже было, чем накормить. Это как раз про Феликса.              Под пристальным взглядом друга он дрожащей рукой занес в рот первый ролл, тщательно и долго пережевывая, закатывая глаза в наслаждении.              — М-м, вот фыитишь, фкуфно, — с набитым ртом пытался убедить в этом Сынмина. Тот одобряюще кивнул, и его утянули в новый разговор, отрывая от разыгрывающейся драмы.              Копчёный лосось, перемешанный с сыром моцарелла и соусом спайси, плавился на языке, доставая до всех рецепторов, внезапно вспомнивших свою функцию. Они моментально разогнали все пути поступления сигнала в мозг, кажется, преувеличивая полноту вкуса блюда, находящегося во рту, пробираясь до каждой клеточки серого вещества, поселяя настоящее блаженство.              Феликс воспользовался моментом отвлечения друга и выплюнул пережеванный комок в салфетку. Все вокруг были увлечены беседой, он хоть и слышал отрывки корейской речи, но сейчас она казалось совершенно чужой, он не мог разобрать, кто о чем говорит, из-за собственного голоса, громко кричащего в голове. Сейчас важно, что никто на него смотрит. Он убрал положенные другом кусок пиццы и два ролла обратно, делая это незаметно. Его трясло, будто он выполняет секретное задание, прокол — и ему выстрелят в голову. Он весь покраснел, но из-за слоя тональника никто не мог этого увидеть, и вспотел похлеще, чем при беге на длинную дистанцию.              От всей этой ситуации его начало жутко тошнить, ему нужно срочно прополоскать рот. Придерживаясь за стол, он встал. В ванной комнате он пытался делать всё аккуратно, чтобы не смыть старания Джисона. Ему стало немного полегче, волнение быть уличенным во лжи отступило. И он вышел, как ни в чем не бывало. Собравшиеся гости уже встали из-за стола, и часть расположилась на полу, изучая правила настольной игры, часть разбилась по кучкам, а гостей на удивление было много, и ближе к ночи пребывали постепенно ещё, часть перешла к стойке с алкоголем и закусками.              Феликс потерял из вида Сынмина, и его точно так же именинница — этого он и боялся. Она плыла к нему в длинном струящемся платье с вырезом на одну ногу. Феликс готов поклясться, что в её пьяненьких глазах он видит red lights. Он попал. Ли присел на ближайший диван.              — Выпьем? — она протянула бокал с шипящими пузырьками, предназначенный для него. Феликс только покосился на него, ничего не ответив, — Не пьёшь, значит? Одобряю, — сделав глоток, продолжила, — Знаешь, я давно хотела подойти, но как-то не хватало смелости, — оставшееся шампанское мазало по стенкам в крутящемся её руках бокале. Вот, что является источником её "смелости" сейчас.       — У меня есть для тебя предложение, — мышцы Феликса слегка напряглись, — Я вижу, как тебе тяжело учиться, преодолевать языковой барьер, постоянно схватываешь отработки, — она посмотрела на него с жалостью.               Фу, какая мерзость, самое отвратительное чувство, что можно испытывать к человеку — это жалость. Она вздёрнула все предохранители запретных тем, нажала красную кнопку в Пентагоне, принесла огромный фаер на ландшафтный пожар. Огонь, разгорающийся внутри обжигал лёгкие, которые пылали от поступающего форсированного дыхания. Не будь он сейчас вымучен голодом, он бы точно взорвался, но продолжал молча сидеть, тяжело дыша. В ушах звенело от закипающей злости, он не слышал, что она говорила дальше. Он просто опустил голову на ладонь руки, которой облокотился на спинку дивана.              Да что она в этом понимает? Какого черта она решила, что смеет ему указывать на то, что у него получается, а что нет. Если она живёт хорошей жизнью, то смеет раздавать советы направо и налево? Если она нравится всему преподавательскому составу только потому, что истинная кореянка и имеет красивые глазки, то заведомо умнее других?              Притупившаяся внутри голодом злость, была вытащена на поверхность. Снова. Он устал, он очень устал. Закрыть глаза, уснуть, чтобы не видеть всех этих поганых лиц — вот, что он хочет прямо сейчас. Всех, кто любезничает только из-за выгоды, заглядывает в глазки и щебечет то, что хотят услышать. Он не такой, ему здесь не место. Надо уходить.              Тяжёлый взгляд поднимается ровно в то место, где он видит знакомый силуэт. Хван Хёнджин собственной персоной, отличающийся на фоне всех этих чудаков, одетый с иголочки, шёл под ручку с какой-то девушкой. Внутри Феликса что-то собиралось полететь со звонким грохотом вниз.              За все дни после встречи, этот парень не выходил из его головы, он занял особое место и время для раздумий. Ли прекрасно понимал, что он ему не ровня, но его притягательность была сильнее здравого рассудка. Феликс дёргался на каждое пришедшее уведомление в надежде, что это Хёнджин. Несколько раз он сам порывался написать, и даже один раз набрал слово "привет", но тут же стёр. И что он ему скажет дальше, если тот ответит? Он боялся. Боялся быть отвергнутым и разбитым в очередной раз. От того его временно устраивало ожидание, пусть оно не несло за собой никаких положительных эмоций.              Хёнджин был одет в дорогой кремовый наряд: укороченный атласный пиджак на двух золотистых пуговицах, с неглубоким вырезом, обтягивающие брюки с завышенной талией, так, что тела не было видно, и кожаные туфли. На руках — всё так же браслеты и кольца, а в ушах — новые серьги. Прическа на этот раз была уложена аккуратными волнами у лица. Сейчас Феликс мог заметить, что волосы у Хвана до плеч.              Девушка рядом с ним мягко улыбалась и что-то шептала на ухо. Она вынула свою руку из-под локтя Хвана и отправилась здороваться с другими гостями, в то время как Хёнджин приветствовал мужской коллектив.              — Ну, так что? — заключила Миён.              — ЧТО?! — с раздражением спросил Ли.              Она явно не ожидала такой реакции, что дёрнулась.              — Ты согласен?              На что он должен быть согласен? Он даже не слышал, что за чушь она несла после своих убийственных фраз.              — Нет! Ни на что я не согласен! И я, наверное, пойду. Спасибо за вечер, к тебе пришли новые гости, — он попытался встать, но ничего не вышло, так и продолжил сидеть прикованным к этому месту.              — Я же от чистого сердца. Тем более ты мне давно нравишься, это отличный повод узнать друг друга получше, — Миён слегка наклонилась в его сторону, но, увидев вжавшегося в угол дивана Феликса, отстранилась. Она поднесла бокал к своему рту, чтобы сделать ещё глоток, после смущающих собственных слов, но её руку перехватил Феликс, осушив остаток до дна.       — Эй, вообще-то вот твой бокал, — она рассмеялась, поднимая левую руку.              Пузырьки углекислоты вперемешку с алкоголем стремительно всасывались в кровь. Накативший страх постепенно начал отступать, а сладость напитка моментально придала сил, чтобы подняться. Но головокружение никуда не делось.              — Ладно, ты прав, мне нужно встретить гостей. Жду твоего ответа, — опьянелый мозг говорил ей чмокнуть Феликса в щёку, но вид парня отрезвлял, не давая ломать только что начавшиеся складываться кирпичики, как ей казалось.              Что он сейчас сделал? Зачем он это выпил? Там же калории — все его старания насмарку! Пустой желудок моментально вобрал в себя жалкие три глотка алкоголя, словно земля воду в засуху. Он не понимал, от чего точно кружится голова. Но явно чувствовал прилив сил и уход негативных эмоций. С пьедестала съехали мысли о том, что говорила Миён, и взобрался голод. Дикий и непоколебимый.              Стол с едой всё ещё пугал, но не так, как до глотков дурманящего напитка. Он съест всего лишь вот этот кусочек закуски. Ну и вот этот. Ладно, и вот это можно попробовать.              И понеслась. Он жадно сметал со стола всё, что только видел и мог в себя впихнуть, как будто это был его последний пир, и пища исчезнет навсегда через три, два, …              Руки сами тянулись к разнообразным блюдам и несли всё в рот. Почти не жуя, он пробовал закуски, горячие и холодные блюда, хрустел чипсами, жевал что-то настойчиво прилипавшее к зубам, откусывал куски пиццы, поливая их острым соусом, заглатывал целиком те самые роллы, что предлагал Сынмин.              Голодные глаза не смотрели в собственную тарелку, а на то, что отправится следом. Бережно затянутый Минхо пояс на талии, предательски стал давить, одной рукой Феликс ослабил хватку, не отрывая дергающихся зрачков. За столом не было никого, кроме него и его страшного голода. Он не чувствовал насыщения и остановился, когда места в желудке стало под завязку, а последние глотки и вовсе застыли где-то в пищеводе.              Диафрагма поджала лёгкие, размещая огромный раздутый воздушный шар, вдохи стали отрывистыми и неглубокими. Спина не могла принять ровное положение, согнулась под тяжестью брюшной стенки. Руки инстинктивно легли на живот, помогая снять напряжение натянутой кожи. Беременные на последних сроках и то чувствуют себя легче, чем себя сейчас Феликс.              Всепоглощающее, безразмерное, несопоставимое даже с Вселенной, чувство вины накрыло с головой, пробралось до самого сердца, колко отдавая в него. Хочется плакать, нет, выть от своей беспомощности, от того, что вот сейчас он на самом деле жалок, он не может контролировать ничего в своей жизни, теперь он убедился в этом окончательно. Горячие слезы брызнули из глаз, забирая рекой тональный крем.               Он аккуратно протёр глаза, не задевая теней, чтобы убедиться, что всё случилось наяву. Сбылся самый кошмарный сон, он пришёл за ним. И получил своё, неудержимо смеясь над полученным результатом, упиваясь солёной влагой. Разум восстанавливался долгие десять минут, он всё сидел, подперев рукой взмокший лоб. Так стыдно ещё не было никогда. Он окинул взглядом, присутствующих — никому не было дела до него. Компашка за низким столиком в позе лотоса играла в "UNO", поодаль стояли с бокалами с игристым, у подоконника — с тем, что покрепче.              Музыка заглушала разговоры, но не могла этого сделать со звонким голосом в голове, который вторил, какой он отвратительный в этот момент, грязный, как камень, лежащий около дороги, ведущей в никуда. Тяжело, очень тяжело, нужно избавиться от этого, срочно.              На плечо легла чья-то рука, от неожиданности и злости на самого себя, Феликс смахнул её, ударившись локтем о спинку стула.              — Ты чего? — удивился Сынмин. — О чем говорили с Миён?              — А ты — по телефону? — съязвил Феликс, потирая ушибленное место, но руки хотелось вернуть обратно к животу.              В разговоре с Миён он заметил краем глаза, проплывающего в просторный коридор Сынмина с телефоном в руках и сияющей улыбкой на раскрасневшемся лице.              — Я первым спросил. Мне же интересно, рассказывай.              — Я сам не понял, она что-то пыталась сказать о том, что хреново учусь, сказала, что я ей нравлюсь, и полезла целоваться с предложениями.              — Чего? — Сынмин удивился и рассмеялся, — Вот так сразу? Долго же она тянула, — Феликс поднял на него свой взгляд, оторвав его от выпирающего живота, который норовил лопнуть.              — Я растерялся и выпил бокал шампанского, теперь мне плохо. Я отойду, — Сынмин проводил его взглядом. Феликс шёл, чуть согнувшись, пытаясь быть незаметным, и, чтобы не встретиться в таком состоянии с Хваном.              Он снова отыскал ванную комнату в конце длинного коридора, но там уже было занято. Он терпеливо ждал, не решаясь постучать. Несколько минут Ли крутился около двери, слушая звуки льющейся воды, резкий импульс потихоньку начал отступать, а живот распирать чуть меньше. Он постоял ещё немного. Пока на телефоне не высветилось сообщения от Сынмина:              

"Мин-Мин

      

Где ты пропал? Иди скорее в зал, сейчас принесут торт, будем поздравлять 21.47"

             Только торта ещё не хватало, но за время ожидания под дверью, место в желудке чуть освободилось. И он решил — "Горит сарай, гори и хата".              Люди, разбившиеся по кучкам, стали стекаться в большой зал, он решил последовать за ними, как тут дверь ванной комнаты наконец-то открылась. Оттуда вышла смеющаяся девушка, поправляющая платье, а за ней всполошённый Хван Хёнджин, расправляя закатанные рукава. Он вывел её под руку, так как та еле стояла на ногах. Феликс не стал дожидаться своей реакции, и, не сказав ни слова, кинулся с этого места прочь. В его голове сложилась полная картина, от которой было тошно вдвойне, но вернуться обратно в уборную он не мог.              Сынмин вовсю нахваливал бисквитный торт, растягивая удовольствие. Тот выглядел изумительно аппетитно: нежные шоколадные коржи, пропитанные сочным клубничным сиропом, между ними два слоя разного крема, один такой же шоколадный на сливках, другой крем-чиз. Сверху выведены небрежные, но эстетичные мазки крема, присыпанные кокосовой стружкой, на которых выложены свежие ягоды по одну сторону. Феликс не почувствовал всего яркого вкуса, рецепторы, отвечающие за это, забились пресыщением, полученным сорок минут назад. На фуршетном столике еще стояли мини-копии торта в виде капкейков, в точности таких же, как рисовал Феликс на парах и скучных лекциях.              Сынмин хотел присоединиться к партии играющих в "Монополию", настойчиво приглашая Феликса. Тот был уверен, что все вокруг упрекают его за съеденный целый кусок торта и пирожное. А если кто-то видел ещё вакханалию до, то представить страшно. Поэтому он не мог больше тут оставаться, и на этот раз окончательно решил уйти.              По направлению к выходу в коридоре ему резко стало плохо, ему и до этого было чудовищно, но сейчас ощущения утроились и это уже не про ментальное здоровье. На первый план вышла именно физическая боль.              Кинжальная боль, которая буквально согнула его пополам, пронзила живот. Он не в силах был устоять под её напором и рухнул на колени, притягивая их к животу. Из него вырвался вопль, лезвие ножа будто повернули по часовой стрелке, он завалился набок, сжимаясь в клубок. Феликс не слышал ничего, кроме своих же стонов от боли.              Вокруг ощущалось волнение, кто-то крутился около него. Ли был уверен, все взгляды и прожектор в придачу направлены сейчас на него, катающегося в мольбах помощи заглушить эту боль. Он зажмурил глаза до звёздочек, в надежде отправиться к ним прямо сейчас, и больше не испытывать ничего. Просто ничего. И, кажется, его просьбы были услышаны, кто-то поднял его на руки, перенося на что-то мягкое, боль отступила, как и сознание.