Part 13
19 августа 2022 г., 15:53
«Another side of hospital stay»
Хёнджин сидел в коридоре после приличной дозы успокоительного. Он хотел пройти в Феликсу, он хотел с ним поговорить. Хёнджин знал, что Ли пришёл к нему не просто так. Он чувствовал. Но никого не пускали в палаты реанимации. — Стабильно тяжёлое состояние. Отправляйтесь домой, Вам сообщат об улучшении самочувствия, — каждый раз с одним и тем же ответом выходил доктор, преграждая путь. Хёнджин сдал билеты на свой рейс и приходил сюда каждый день. Прошла неделя. — Хёнджин, не валяй дурака. Ты ещё успеваешь приехать на съёмку. Подумай хорошо. Ты же не знаешь, сколько ещё он пробудет в реанимации, — уговаривала его сестра, которая в тот день всё же улетела. В очередной раз, придя к злосчастной двери и услышав предсказуемый, ранящий душу ответ, он всё же купил билеты на ближайший рейс, в надежде, что Феликс не обидится, когда очнётся, что его нет рядом. Все твердили ему, что чем больше он проводит времени в больнице, тем быстрее окажется рядом, но только в качестве пациента. Нужен отдых, нужно отвлечение. Не нужно зацикливаться. Легко им говорить, да? Но они не знают, что это такое — каждый день ждать окончания страшного сна, вот он откроет глаза, и они снова с Феликсом бегут, ловя снежинки языком. Что это такое, когда любимый человек в один момент становится другим, будто его подменили, так просто не бывает, когда хочется знать правду, и ждёшь, каждый день ждёшь, что она настанет, вот ещё немного, и всё станет ясно. Что это такое, когда на твоих глазах тает, словно мороженое, твоё единственное солнышко, а ты ничем не можешь помочь. И сейчас, от мороженого осталась только палочка, а ему говорят, идите, живите дальше своей жизнью, будто бы ничего нет, и не было. Нет, им не понять.***
Маленький Феликс держится крохотными ручками за пол, пытаясь встать на неловкие ножки. Чей-то ласковый голос подбадривает: "Давай, у тебя всё получится". Собирая свои маленькие силы, он через упорство встаёт и делает первые неуверенные шаги. Большой подвиг — расти вверх. Феликсу пять, он учится кататься на велосипеде. Так тяжело держать баланс, но он сможет, все могут, чем он хуже? Он напрягает все мускулы, лавируя то вправо, то влево. Падение, разбитая коленка. Он кричит от пекущей зелёной жидкости на ране. "Больше не бубу" — хнычет он. "Пробуй ещё" — похлопывает его по плечу мама. Только-только зажившая на колене кожа неприятно натягивается, но он несётся навстречу ветру, продавливая педали велосипеда. Он пробовал ещё. Было тяжело, снова больно, но он смог. Десять лет. Феликс на море, он учится плавать. Держаться на воде, оказывается, сложно, тело под водой двигается в разы тяжелее, а дыхание расходуется быстрее. Он проплывает чуть большее расстояние, чем обычно, сил больше нет, необходимо перевести дух. Но ноги не касаются дна, он заплыл слишком далеко. Голова опускается то вверх, то вниз. Паника захватывает всё тело, он вмиг забывает то, чему только что учился. Феликс хватает воздух, но получается вперемешку с водой. Он погружается, перед глазами расплывающееся небо и чётко видимые камни, что стремительно приближаются. Лёгкие горят от недостатка кислорода. Пробуй, пытайся, давай же! Пару неимоверно тяжелых рывков под водой, и голова оказывает над. Он, пересилив ложную усталость желанием жить, смог. Подросток Феликс, только приехавший в чужую страну. Он не понимает ни слова, речь ужасно быстрая, состоящая из набора каких-то звуков. В школе его дразнят, он даже не осознает, за что. Он пытается подружиться на английском. Над ним смеются. Он плачет дома над учебниками с палочками и кружочками и не хочет выходить в свет. "Чуть больше усилий, и всё получится". Феликс выводит хангыль, учится читать, через силу пытается говорить, получается примитивно, с сильным акцентом, но его понимают. И он понимает, да, не всё, только основную мысль. Он прикладывает ещё больше стараний, в голове появляются мысли на корейском языке, постепенно вымещая английский. Становится всё интереснее, другая страна, новые обычаи, культура, другая жизнь. События, записанные, словно на отдельный диск, прокручивались в голове, будто предвещая конец, но это не было мимолётно, как говорят "пронеслась вся жизнь перед глазами". Не вся. Отдельные моменты. Важные моменты. Феликс открыл глаза, приходя в сознание. В этот раз он был в совершенно отдельной палате с кучей трубок, приборов, мониторов. В горле неприятно давило, а в носу свербело. Было холодно и одиноко. На изменившиеся показатели датчиков сбежались врачи. Светили в глаза, сгибали конечности, проверяли рефлексы. Они что-то чёркали в бесконечных бумагах, спрашивая о самочувствии. А как он ответит с трубкой в горле? К вечеру количество приборов и трубок поубавилось. Феликс теперь может говорить. — Где Хёнджин? — первое, что спросил он. — Хван Хёнджин? Его не было со вчерашнего дня. — Со вчерашнего? Он был здесь? — говорить было тяжело. Как только он очнулся, ввели назогастральный зонд. — Вам сейчас нужен покой, — тихо успокаивал врач, — Мы сообщим родственникам о Вашем состоянии. Понаблюдаем Вас до завтрашнего дня, а потом переведём в общую палату, — с этими словами он вышел. Феликс не знал, что прошла неделя. Он помнил только, как бежал на свет — Хёнджина. И вот он здесь. Он успел? Он сказал? Он извинился? Ничего не вспоминается. А что, если нет? То, зачем он тогда вообще проснулся? Каша из мыслей начинала вариться в голове, сейчас он хочет только одного — Хёнджина рядом. Из глаз тихо потекли слезы, смачивая подушку. Ли снова закрыл глаза, прокручивая, как ему казалось, вчерашний день. Где Крис, Джисон, Минхо? Они знают, что Феликс тут? Или ещё нет. Каким родственникам врач собирается звонить? Мать не общается с ним второй месяц. Вечер настал незаметно. Врач снова вернулся в палату, расспрашивая о самочувствии. — Чертовски паршиво. Когда меня выпишут? Где Хёнджин? — Выпишут? Ли Феликс, к сожалению, не скоро. У Вас сильный недостаток массы тела, мы чудом Вас спасли. Вам нужно восстанавливаться, набирать массу. Пока ИМТ не будет хотя бы семнадцать, о выписке даже и разговора быть не может. — А Хёнджин? — игнорируя полученную информацию, вторил Феликс. — Да, ему сообщили о Вашем самочувствии... — Где он? — перебил Феликс. — В Америке. Улетел, значит. Значит, Феликс не успел. Дальше ему безразлично, что говорит этот человек в белом халате. Всё было зря. Он попал в белую тюрьму зря. Теперь его отсюда просто так не отпустят. Ему угрожают набором веса! Тем, чего он боялся больше всего на свете, он старался ради обратного результата. Абсурд, полнейший. Он тихо завыл, стиснув зубы. Как же всё надоело. Так просто невозможно жить. Против его воли через трубку в носу вливают жидкие растворы еды, в вену капают ещё, не пойми что. Желудок неприятно наполняется, что создаёт ужасный дискомфорт. Непреодолимое желание избавиться от этого. Хочется плакать, лишь бы его отпустили в уборную, вернуть лёгкость. Ему некомфортно. Но ясный ум говорил ему, что тут он играет против них. И если он показушно выдернет эту чёртову трубку или очистится, то против него применят новые санкции. Ему нужно играть по их правилам, но изящно блефуя. Так Феликс и будет делать, чтобы выйти отсюда. Следующим утром его перевели в палату общего режима и вынули ужасный зонд, облегчив дыхание и способность говорить. На завтрак принесли мелкопюрированную кашу и горсть таблеток. Он состроил милую улыбку медсестре и, разыграв готовность есть, удовлетворил её так, что та вышла из палаты. Он поелозил ложкой в серой каше с расплавившимся кусочком сливочного масла и выкинул вместе с таблетками в заранее подготовленный пакет. Феликс потянулся к тумбочке, ища телефон, но того там не оказалось. А был ли он там вообще? — Было вкусно? — спросила вошедшая обратно за тарелкой медсестра. — Очень, — соврал Феликс. — Вы не знаете, где мой телефон? — При поступлении его с Вами не было. Вероятно, он его выронил, когда бежал к Хёнджину. Хёнджин, как теперь с ним связаться? Как сообщить хоть кому-то, что он здесь? Хотя тот, кто его сюда доставил, точно знает об этом. А кто это может быть? Хёнджин? Хёнджин, который уехал в Америку. Хёнджин, который больше не увидит Феликса. Хёнджин, который единственный смысл жизни. Паническая атака накрыла внезапно, не желая отпускать из своих лап. Он громко плакал, обнимая острые колени. Незаметно в палату кто-то вошёл, вкалывая медикамент. Полегчало. Теперь в голове полная пустота. Даже немного хорошо. Он не мог встать, просто лежал и ничего не чувствовал. Было ужасное ощущение, что он живой труп. Его отключили до состояния овоща. Но соображать до такого он не мог. Поэтому всего лишь молча лежал. К вечеру действие вколотого вещества начало отпускать, возвращая вдвойне поганых мыслей. Одинаково сменяющихся дней ему хватило по горло дома. Только там не было белых стен, запахов лекарств, хлорки и спирта, неудобной кровати, заколотых до синяков вен, горсти таблеток и непрошенной помощи в продолжении его жалкого существования. Прошёл только день в сознании, но хотелось обратно, в пустоту. Больше не чувствовать одиночества, боли, страдания. Ничего не чувствовать. Он уже проиграл, так зачем предлагать новую партию? Феликс лежал с натянутым на лицо одеялом, когда к нему вошёл посетитель. — Феликс? — но тот продолжал лежать в темноте одеяла, — Феликс, это я — Крис. Ты как? — Феликс молчал, заставляя беспокоиться Чана, — Не хочешь разговаривать? Или... не можешь? — он говорил тихонько, будто боясь спугнуть. Феликс двумя руками отогнул край одеяла, отрывая лицо. Чан ахнул. Ли выглядел всё так же плохо. — Ладно, тогда можно буду говорить я? — Феликс тупо смотрел на Чана, не выражая ни согласия, ни отрицания. Поэтому он продолжил, — Прости, что отпустил тебя в тот вечер. Думаю, этого бы не случилось, если бы я не вытащил тебя на концерт. Чувствую за собой вину. И...чёрт, Ликс, — у Чана проступили слёзы, — Я бы, правда, себе не простил, если бы ты тогда... — Крис поднял глаза обратно на Феликса. — Ликс, почему ты с нами так поступаешь? Неужели не понимаешь, что мы тоже волнуемся? — Кто мы? — спросил Феликс. Чан просиял. — Джисон, это он сказал мне, что ты тут. А ему Хёнджин. Мы правда всю неделю не находили себе места, дёргаясь от каждого звонка. Тебе не понять, что это такое, когда ждёшь, что тебе могут сказать страшные слова, в особенности, когда ты считаешь себя в этом виноватым, Ликс, — Чан протёр опухшие глаза салфеткой. Сейчас он не был тем всегда улыбающимся другом, он был потерян. — Я рад, что ты очнулся, теперь всё будет по-другому, ты поправишься и... — Не будет, — холодно отрезал Ли. — Крис, будь добр, уходи. Чан не понимал и просто застыл. Феликс продолжал смотреть безучастным взглядом. — Почему, Феликс? Ты плохо себя чувствуешь? Мне кого-то позвать? — Хёнджина. — Феликс, он не может приехать. — Тогда оставьте меня в покое. Все. Чан с расстроенным видом покинул палату, в надежде провести разговор через несколько дней, если сейчас Феликс хочет побыть один. Слёзы снова катились из глаз на подушку — "Он не может приехать". Крис хотел сказать — не приедет или не хочет приехать.***
На следующий день к нему пришёл Сынмин. Выглядел он уставшим и осунувшимся. Неужели его ещё интересует доживающий свои дни Феликс? — Привет, Ликс. Я скучал, — он сел на стул около кровати. В руках у него был пакет, который он поставил к тому, что принёс вчера Крис. — Я так хотел увидеть тебя снова. Как жаль, что при таких обстоятельствах. Я до сих пор не понимаю, что могло произойти в тот день. Я же ведь не хотел ссориться, я думал, мы всё переосмыслим. Но теперь всё иначе. — Иначе Сынмин. Оставь меня в прошлом. Не приходи. — Как я могу? — Можешь. Уходи. Джисон и Минхо вошли следом. Феликса изрядно начала подбешивать такая популярность. Ему хотелось покоя. Вечного покоя. Они говорили что-то тоже о беспокойстве, вине, что чувствовали за собой, и прочие одинаковые вещи. Сейчас они, наконец, не скрывали своих чувств, это должно было обрадовать Феликса, но тот, что был на кровати, потерял это чувство. Любые чувства. Ли обдумывал, что они обнаружат, когда войдут собирать его вещи после смерти. Помятую заплаканную литрами слёз постель, всё такое же разбитое зеркало, горы использованных пачек аптечных препаратов, запыленный рабочий стол и ноутбук, две тетради с рисунками еды, пакет с фантиками в шкафу и жёлтая пижама, которая ассоциировала когда-то солнечного Феликса с цыпленком. Будет ли им от этого больно? Феликс не знает, в любом случае, это окажется всё в чёрном мешке на помойке, забудется, как и однажды странный сосед, который приносил только неудобства. Феликс попросил и их больше не приходить, он не хочет, чтобы его запоминали таким. Грубым и безжизненным. Разве они все не понимают, что того Феликса больше нет? Того, кто выслушивал забавные истории Джисона с поездок, радовался сувенирам оттуда, принимал советы от Минхо и кланялся в знак благодарности. Того, кто смотрел очередной бессмысленный фильм поздней ночью и засыпал самый первый. Того, кто рассказывал смешные истории связанные с недопониманием на корейском, слушал и делился в ответ причудливыми снами, ища подтекст, тайный смысл. Того, кто мечтал путешествовать, попасть на концерт любимой группы, погулять под тёплым проливным дождём летом, влюбиться. Коварное расстройство, забрало того Феликса, выстроив пуленепробиваемую стену из лжи. И все в неё поверили, затем всё же заподозрили неладное, выжидали, но даже уже тогда было поздно.***
— Хёнджин, он хочет видеть только тебя. Полное ощущение, что время на исходе, — отчаявшись, Джисон решил позвонить старому знакомому. Им уже пришлось ранее начать заново общение, из-за Феликса. Когда тот сбежал с концерта после разговора о Хване. — Джисон, я делаю всё, что в моих силах. Из-за моей выходки при вылете из Кореи по прибытию сюда отобрали паспорт, чтобы не мог купить билет. Подписан важный контракт с несколькими нулями в случае, если его расторгнуть. Я ничего не могу сделать, — голос дрогнул, Хёнджин шмыгнул носом. — Осталась неделя, я приеду в тот же день. Прошу, поддержите его. Хёнджин узнал о том, что Феликс вышел из комы, как только приземлился в Америке, и сразу же рванул покупать билет обратно. Но менеджер забрал его паспорт, впервые говоря с ним грубо. Он вынужден остаться. Ему сообщили о том, что у Феликса психическое расстройство, которое не лечится простым набором веса, таким пациентам нужна психологическая поддержка. А так как Феликс всё время требовал Хёнджина, то именно он является главным звеном терапии. Всё складывается как нельзя хуже из-за поездки в Америку. Все последующие дни Феликс так же выбрасывал свои приёмы пищи и таблетки в пакет, содержимое которого потом благополучно смывал в унитаз. Состояние ухудшилось. Он потерял в весе ещё килограмм, что в его критическом состоянии было катастрофически много. Заметив это, теперь на приёмах пищи с ним находился либо медперсонал, либо его посетители, которые всё равно приходили, несмотря на его просьбу этого не делать. Он жевал третью ложку каши по вкусу похожую на пластик и чувствовал, как желудок отвратительно растягивается, теряет лёгкость, внутри всё тяжелеет и тяжелеет и от пищи, и того, что ни черта они не понимают, ему не надо есть. Ему вообще ничего не надо. — Вот, молодец, — подбадривала, словно ребёнка, медсестра. От этого было вдвойне тошно. Но приходится глотать и сдерживать подступающую панику. Съев пол и без того небольшой тарелки, он заплакал. — Не могу, — сглотнул он последние остатки пережеванной каши во рту, — Оставьте меня, прошу, — он отодвинул тарелку и забросил холодные ноги под одеяло, снова укрываясь им с головой. Трясло. Медсестра без слов вышла. Феликс закусил край одеяла, пытаясь угомонить рой мыслей в голове. Ничего не выходит. Он вскочил с постели и ринулся в уборную. Желудок сжимался, выдавливая ничтожное количество съеденной пищи. Феликс еле разогнулся и принялся умывать трясущимися руками перепачканное лицо, чистить зубы, чтобы только избавиться от этого ужасного вкуса и запаха. Он вышел на дрожащих ногах из уборной, желая поскорее прилечь, но к нему пришёл Минхо. Феликс прошёл мимо него, огибая, и зарылся в больничное одеяло. — Привет. Тебе уже можно ходить? А почему ему нельзя ходить? Он что, психически больной? Вообще-то, да, но в другом смысле. — Я сегодня свободен, решил зайти к тебе. Как ты? — Феликс молчал, "хреново" — хотел бы он ответить. Но только долгие полчаса в ванной отобрали и без того ничтожные силы. — Всё так же молчишь, — Минхо обречённо выдохнул, — Знаешь, боюсь, однажды больше никто не придёт. Попробуй переступить через свой эгоизм и поговорить. Феликс, ты же мне стал как младший брат, я волнуюсь. Я желаю твоего выздоровления. Чтобы мы снова смеялись над сопливой дорамой, играли в "UNO", и ты как обычно выигрывал. Как у тебя это получалось? — Минхо по-доброму улыбнулся. Ему показалось, что уголки губ Феликса тоже дрогнули. Ли старший ещё два часа повествовал о том, как прошёл тот концерт, показывая видео, рассказывал об обыденной жизни, как Джисон записался на курсы визажиста, как Минхо начал пробовать себя в готовке и по нелепой случайности сжёг полотенце. Как ему казалось, важно, чтобы Феликс не забывал, что жизнь продолжается, она не заключена только в этой больничной палате, в его болезни. Это всё временно, и он совсем скоро вернётся в строй. — Зачем вы приходите? — неожиданно спросил Феликс. — Мы переживаем за тебя. Мы... любим тебя, — маленькая спичка, как если бы ими пользовались феи, загорелась в глазах Ликса, но тут же погасла. В этот момент зашёл Сынмин, а следом и медсестра с обедом. Феликс закрыл лицо руками. — Ладно, Феликс. Я пошёл, выздоравливай скорее. Сынмин принял из рук медсестры тарелку супа и сел перед Феликсом, не успев поздороваться, как тот рывком сел, как только дверь закрылась за медсестрой. — Сынмин, выручай, — его глаза впервые горели, но недобрым огнём. — Съешь за меня. — Феликс... — пытался начать Сынмин. — Ты же мне друг? — Да, но... — Так выручи меня по дружбе, — Ли давил на уязвимое место Сынмина. — Феликс, тебе необходимо поправляться, я не могу... — начинал отчаиваться Ким. — Так я и знал, такой ты мне друг, даже помочь в трудный момент не можешь, — Феликс понимал, что разыгрывает только ему одному нужную драму. Сынмин сидел в ступоре, он не может съесть обед за Феликса, но и если он сейчас откажет, то Ли его больше не впустит. Их дружба итак держалась на последней ниточке. Что делать-то? — А почему ты не съешь? — Я не хочу, — очередное вранье от Феликса, — Ну, съешь, пожалуйста, — он просил искренне, впервые обращаясь вежливо. Сынмин знал, что совершает ошибку, но, ко всем прочему, он не обедал, так как спешил в больницу, с болью в сердце он пододвинул тарелку, занося первую ложку супа. Ким поглядывал исподлобья на Феликса, и это было страшное зрелище: словно зверь, готовящийся вот-вот прыгнуть за своей добычей, при том, что в глазах абсолютная пустота. После того, как Сынмин доел последнюю ложку, удовлетворенный Феликс откинулся на подушки и даже согласился на очередной монолог несчастного друга. — Я хотел тебе признаться. Я понимаю... Я жалею о том, что не сделал этого раньше. Чёрт, Феликс, сколько же дров мы наломали... Ладно, в общем, тот блондин, с кем ты видел меня в кино — это мой парень, Чонин, — Сынмин приподнял уголки губ, — Мы вместе ходим на вокал, он поёт просто божественно, я влюбился с первого взгляда. И да, это была не девчонка, с которой я общался, не уделяя тебе должного внимания, а он, — Ким виновато опустил взгляд на свои колени, — Мне правда стыдно, что я держал так долго это в секрете, — затем посмотрел на Ли, — но ты же ведь тоже ничего не рассказывал! Я только, когда ты попал в больницу, узнал о неком Хёнджине. Я тогда думал, что ты поиграешь и расскажешь, и тогда уже и я о Чонине, но вышло всё совершенно наоборот. Я боялся хоть кому-то признаться, что влюбился по уши. Даже тебе, ты закрылся, и я.... — Феликс смотрел, казалось прямо в душу, — Он никогда не заменял мне тебя, это совершенно разные чувства, Ликс! Ты не думай. — Сынмин, я прощаю, — на глазах у Кима навернулись слезы, в голосе Ли была теплота. Может, он сдвинул лёд с мёртвой точки? Но Сынмин не знает, что это айсберг. С ужином пришлось поступить так же, как с завтраком. Кожа на коленях не выдержала второго удара о кафель за день и разорвалась на острых чашечках, выпуская струйки крови. В этот раз он сидел около часа, пытаясь избавиться от всего, что успело попасть в желудок. В какой-то момент он почувствовал, что хлебнул собственной рвоты, которая попала в трахею, и сильно закашлялся, стало трудно дышать. Он решил перестать выдавливать из себя желудочный сок и прошёл к кровати, оставляя кровавые следы. Ему нужно убрать улики, но сил просто нет, холодно, жутко холодно, сначала отогреется, а затем всё уберёт. Он трясся под одеялом, которое абсолютно не грело, было холодно внутри него самого. Феликс решил, что так настаёт конец, и почему-то вдруг стало страшно. Не этого ли он добивался, так чего бояться? Всё же он решил вызвать медперсонал, он хотел выполнить последнее дело, вот тогда-то он перестанет страшиться. — Принесите мне ручку и лист, лучше два, — зуб на зуб не попадал, но он выговорил. Пока рядом крутился врач, что-то расспрашивая, Феликс собирался с мыслями, что было достаточно тяжело с учётом того, что его отвлекают. В этот раз он не отказался от положенных ему таблеток, лишь бы отстали поскорее. И принялся писать. Пальцы как будто забыли мелкую моторику, он как в первом классе пытался выводить буквы, формируя их в слова и предложения. Ли корпел над бумажным листом всю ночь, то сглатывая слезы, то согревая руки. В грудную клетку будто налили воды, что изрядно мешало дышать. Кашель прорывался наружу, заставляя чуть ли не выплюнуть лёгкие. Голова раскалывалась, не давая выразить всё так, как он бы хотел. Под утро Феликс, наконец, закончил и рассматривал расплывающиеся строчки. Затем закрыл глаза и отдался в руки болезни, засыпая в горячем бреду.
Примечания:
Мы близимся к финалу, так грустно. Вы как?
