I'm sorry don't leave me

      

«Felix's letter»

      Двенадцатичасовой перелёт казался бесконечным. Хёнджин не мог усидеть в кресле. Он ходил по салону, садился обратно, снова вставал, чем изрядно раздражал пассажиров бизнес-класса.              — Сядь уже, наконец, мы не прилетим быстрее от того, что ты тут круги наматываешь.              — Нет! Это из-за Вас я не смог улететь раньше, я не могу просто сидеть и ждать.              Менеджер просто цокнул языком и отвернулся.              Хёнджин боялся включить телефон в полете, не из-за того, что самолёт выйдет из строя. Он боялся получить плохие новости, он дёргался от каждого уведомления, и от того, что сейчас, когда они стихли на двенадцать часов, было не легче. Наоборот было полное ощущение, что кто-то выдерживает паузу, чтобы сообщить самое ужасное.              Полностью разбитый долгим перелётом Хёнджин ещё не ожидал, что можно чувствовать себя более хуже. Первое сообщение от Джисона.              

"Хан

      

Перезвони, как приземлишься 9.06"

             Холод прокрался до самых пят. Вот оно. То, чего он боялся. Неизвестности. Или может он зря себя накручивает? Хотя как тут не накручивать, будь это что-то будничное, Хан бы написал сразу, а тут просьба перезвонить. Как же не хочется строить догадок.              Волнение больше невозможно было скрывать.              — Сегодня меня не пустили, состояние снова нестабильное, — Джисон говорил ужасно пугающим тоном.              — Что с ним, что сказали?              — Аспирационная пневмония, тяжёлое состояние. Хёнджин, мне очень жаль, но боюсь, что...              — Нет! Замолчи! Я поеду к нему.              — Хван, тебя не пустят. Я пытался, — Хёнджин бросил трубку.              Он еле стоял на ногах, как же так, всего день. Всего день, и он опоздал? В голове не укладывалось, так не могло быть. Он проклинал всё на свете, пока мчался в больницу. Сердце разрывалось на части от несправедливости складывающихся обстоятельств.              Как и предполагалось, его никто не пустил. Он плакал навзрыд, прося зайти хоть на минутку. Хёнджин больше не мог контролировать себя, весь месяц он провёл вдали от человека, которому был так нужен. Ли ждал его, скрываясь от лап смерти. Хёнджин должен был забрать его, укрыть, спрятать, чтобы она и след потеряла. Но они играли не в карты, а в жизнь. И сейчас она подкралась, как никогда близко.              Его оттащили от дверей реанимационного отделения, в которое снова перевели Ли.              Сейчас жизнь Феликса зависела от цифр на экране. Но он же сам это и допустил. Сам сделал так, чтобы цифры контролировали его жизнь. Числа на напольных и кухонных весах, в измерительной ленте, на упаковках, в шагомере. Значения, которые контролировали жизнь, измеряющиеся в килограммах, граммах, калориях, сантиметрах, километрах и метрах, сменились на показатели, отражающие сатурацию, пульс и артериальное давление.              — Почему вы допустили у него пневмонию? Почему не следили, чтобы ему было тепло? — требовал ответа Хёнджин.              — Дефицит питания резко снижает иммунитет, к тому же поспособствовал факт аспирации. Мы делаем, что есть наших сил.              Хёнджин осел у стены отделения, моргая, чтобы смахнуть слёзы. Он в потерянности, второй раз реанимация за месяц. Выберется ли Феликс на этот раз? Остаётся только надеяться. Хван сел на лавочку, и разум потихоньку к нему возвращался, хоть в голове все ещё гудела турбина, а тело привычно штормило. Твёрдо решив оставить попытки на сегодня, так как ему угрожали охраной, он поехал домой.              Всю ночь ему снился Феликс, просящий прийти к нему и обнять. Он просыпался каждый раз с напряжением в голове от рыданий во сне, когда говорил тому, что не может. Наконец, Хёнджин заснул и не видел ничего. Наутро он принял серьёзное решение, даже если оно ему будет стоить карьеры.              — Вы мне должны за то, что держали мой паспорт у себя, когда мой любимый человек был в больнице. Сейчас я не могу попасть к нему снова из-за Вас! Вы мне обязаны помочь, — звонок менеджеру с последней надеждой.              — Что ты хочешь?              — Есть одна идея.              Пачка жалких бумаг, именуемых купюрами, сотворят любое чудо с теми, кто падок к ним.              Вход в отделение реанимации строго запрещён для тех, кто не является медицинским персоналом. Теперь Хёнджин — "медицинский персонал", на время.              — Сейчас он спит, будить нельзя, ничего не трогать, при изменении показателей тут же вызвать персонал, — Хёнджин одобрительно кивнул и смотрел на ручку палаты №8.              Он столько всего прошёл, чтобы попасть сюда, а сейчас медлил, но в итоге дверь поддалась вперёд, и перед Хёнджином предстала невоодушевляющая картина — Феликс, который практически не возвышается над кроватью, капельницы, трубки, мониторы и лицо с болезненным румянцем, накрытое кислородной маской. Хван сглотнул подступившую тошноту и тихо прошёл вперёд. Феликс ещё уменьшился с того дня, как они виделись в последний раз.               Хёнджин сел, рассматривая бегущую неровную строку на дисплее и цифры разного цвета, затем перевёл взгляд на грудь, та практически незаметно вздымалась и опускалась. Было страшно находиться в такой обстановке. Хочется схватить хрупкое тело и бежать, сломя голову, от всего, что здесь угнетает. Этот запах, эта атмосфера, тишина, нарушаемая только работой приборов, эти непроницательные люди. Все давило мёртвым грузом.              Только сейчас Хёнджин понял, насколько тяжело здесь находиться. А как же тяжело тем, кто должен бороться за жизнь? Феликс сильный, он справится. Он столько всего прошёл, он не можно уйти вот так, в тишину, где только монотонный писк.              Хёнджина передернуло от всего, что начало накатывать, грузные мысли не сеяли надежду. Он пришёл сюда его поддержать, а не плакать над живым человеком.              Хёнджин перевёл взгляд на левую руку, тонкие, словно паучьи лапки пальцы, на одном из которых всё так же два кольца. Он протянул свою руку, поглаживая, плевать, что трогать нельзя, он итак нарушил одно важное правило, так почему бы не нарушить два. Хван делал это осторожно, боясь разбудить, но, честно говоря, он очень хотел, чтобы Феликс проснулся. Кольца просто болтались на пальце, держась на добром слове. Но Ли их не снял, всё это время они были с ним. Хёнджин был с ним.              Он сидел так ещё некоторое время, а затем его внимание привлекли выбивающиеся из общего вида немного помятые листы бумаги, которые были исписаны от руки неровным почерком. Хёнджин перевёл взгляд на дверь, надеясь, что никто сейчас не зайдёт, и потянулся к ним.              Прочитав первые строки, он чуть не рухнул прямо на холодный пол, но собрался с силами и продолжил.              "Джини, Хёнджин, мой свет, я виноват перед тобой, прошу твоего прощения. Прошу прощения у всего мира, которым ты для меня являешься. Я хотел сказать тебе это в глаза, но боюсь, что не суждено. Я хотел это сказать ещё тогда, но не помню, успел ли, мне так жаль, что я тебя недопонял. Я влюбился в тебя с первого взгляда ещё в тот день, когда ты прикоснулся ко мне. Меня сразило твоё жизнелюбие, я, правда, хотел следовать за тобой, но я болею, давно болею. Это то, что мешает мне жить без чувства вины, как все. Любить эту жизнь, как ты. Любить себя.       Ты наполнил мою серую жизнь яркими красками, я ни на минуту не хотел расставаться с тобой. Но для меня эти чувства были новые, я испугался, хотел разобраться в себе. А затем сбежал, как самый настоящий трус. Признаюсь, я заподозрил тебя во вранье, измене. Мне так стыдно, что приревновал тебя к сестре. Я видел вас вместе и решил, что она — твоя пара. Мне следовало спросить тебя напрямую. И я спросил, но не напрямую. Это было моей самой большой ошибкой, прости, что причинил тебе боль.       Прости, что кричал, что ненавижу тебя. Ты нисколько не заслуживаешь таких слов. На самом деле, я только позже понял, что не могу без тебя, что люблю тебя. Я не знал, что такое любить до встречи с тобой. Я бы хотел говорить тебе это каждый день, но не знаю, проснусь ли завтра.       Джини, я только сейчас понял, что умираю. Это, оказывается, очень страшно. Мне так больно писать эти слова, я все последние дни только и хотел, что умереть. Но сейчас мне страшно, мне очень страшно, я не думал, что это вот так.       Я так не хочу уйти из этого мира в одиночку, хоть и просил больше никого не приходить, сейчас я очень хочу, чтобы все были рядом, хочу, чтобы ты был рядом. Страшно уйти, не сказав тебе важных слов.       Джини, я люблю тебя! Я бы написал миллионы строк об этом ещё и ещё раз.       Спасибо, что ты был в моей жизни.       Я пишу это и даже не знаю, прочтёшь ли ты. Мне говорили, что ты придёшь, но, возможно, они специально врут, пользуются твоим именем только, чтобы я просто поправился, а потом сообщат, что ты не придёшь. Я так боюсь этого и не хочу верить.       Во всяком случае, я не могу больше нести этот груз мыслей, они не дают мне покоя. "Рукописи не горят" — даже, если мне не суждено тебе сообщить это лично, слова останутся запечатанными чернилами на бумаге. Я плачу прямо сейчас, и мне не стыдно написать об этом, мне ужасно страшно. Я хочу жить. Только ты не плачь! Я бы хотел всегда видеть твою улыбку, прошу, улыбайся. Всегда улыбайся.       Прости ещё раз. Прости за сумбурное письмо, я так давно не брал в руки ручку, что наверно разучился писать. Я плохо стал формулировать мысли.       А ещё, Джини, твои кольца, ты даже не представляешь, сколько они значат для меня, я прокручивал наши события с тобой каждый раз, смотря на них. Я так боялся их потерять, они спадают.       Джини, я бы хотел завести с тобой собаку, ты бы придумал имя; тёплым весенним вечером пить чай из моей кружки в нашем доме. Как жаль, что это моя последняя весна"              Хёнджин ронял горячие капли слёз на дрожащие в руках листы бумаги, еле сдерживая крик души в глотке. Феликс буквально попрощался с ним, неужели он потерял надежду и сдастся?              Нет, теперь Хёнджин рядом, и он не позволит этому сбыться. Теперь всё будет по-другому. Они будут вместе.              И Феликс всё ещё жив, а у Хёнджина есть шанс.              Цифра напротив знака сердечка увеличилась. Хёнджин замер, вся жизнь неожиданно пронеслась перед глазами. Он увидел, как глаза Феликса открылись. Не знал, что делать, но никаких красных значений не было. Значит, всё в порядке?              Феликс заметил чьё-то присутствие и повернул головой, не веря своим глазам. Хёнджин окаменело сидел, без возможности двинуться.              — Джини, — тихим голосом под маской заговорил Феликс, как тут же стал задыхаться. Хёнджин отмер и склонился над ним, всматриваясь в карие глаза. Убеждая себя, что Феликс — живой.              — Ликси, — ноги Хёнджина подкосились, и он упал лицом в грудь Феликса. Он притянул его одеяло ко рту, заглушая плачь, он не мог остановиться рыдать. Не мог поверить, что его солнышко с ним говорит.              Он мягко обнял его за талию и положил голову, слушая сердце. Бьётся, тихо бьётся маленькое сердечко.              — Ты со мной, Ликси. Прошу, лучик, борись за эту жизнь. Цепляйся изо всех сил, я рядом, я помогу, только живи. Не оставляй меня одного.              — Прости, — всё так же еле движимыми губами произнёс он.              — Я давно простил, Феликс. Я прочитал, — Хёнджин сдерживал дрожащий голос, — не извиняйся. Всё будет хорошо! Только живи. Я больше тебя не оставлю. Теперь ты от меня не убежишь. Даже... Никуда не убежишь. Мы справимся вместе, я буду рядом.              — Джини, я люблю тебя.              — Я тоже, Ликс! Я тоже с первого взгляда, ангел, — Хёнджин больше не плакал, он улыбался, даря улыбку Феликсу. Его любовь же просила не плакать!              «К друзьям»              Как много слов несказанных осталось,       Что я с собою заберу.       То всё, что от меня осталось, я проклинаю, не люблю.       Прошу забудьте томные ночи, что сидели у постели вы моей.       Обещаю, отныне не потревожу       Ваших светлых солнечных дней.       Что оставлю после себя, не знаю,       Я ухожу как последний цветок в обед,       На закате последнем, срывая нераскрывшийся бутон юных лет.              «К Феликсу»              Мой свет в оконце, моя любовь,       Прошу, открой ты глазки, взгляни на мир ты вновь,       Пройдём по утреннему саду, петляя в капельках росы.       Мы там вернёмся на рассвете, забыв всю боль тоски.       Так многого тебе желаю я в этой жизни дать сполна,       Как жаль, что ты всё увядаешь и ищешь выхода у дна.