Квадра

Цокот копыт поступью титанов раздавался по всей поляне. В абсолютной тишине лишь он, да редкое ржание коней обозначали течение времени среди бесконечных лиан, с которых гроздьями праведного гнева, борясь с притяжением трав и кустарников, ласкавшихся на редком ветру, свисал дикий виноград. Сирени сонно клонили свои ветви вниз, ненароком или с умыслом позволяя любому путнику приласкать ароматные цветки, созвездиями расцветшие на этом воистину райском древе. Но топот всё близился. По блестящей от росы траве колонной шли четыре всадника. Самый первый был статен, широкоплеч, длинноволос и, кажется, по силе явно не уступал самому Самсону, но лишь на первый взгляд — железная броня гулко постукивала с очередным шагом коня, с каждым кивком седой волос опадал с его головы; на угловатых бледных скулах виднелись ямочки, впадины дешёвого сплава из серебра и олова. Мерный ход лошади обернулся прогулкой за руку с самим Морфеем: мелькавшие перед глазами ветки становились всё призрачнее, эфемернее. *** Очередная порция помоев жижовато растекалась по покрытому мхом мощённому камню. Ветер разносил по узким дорожкам между серыми, безжизненными и часто пустыми домами сухие стебли растений и перемолотое ветром и погодой испорченное зерно. Замотанные в загаженные, полные экскрементов птиц, крыс и насекомых, словно дома мусульман, разоряемые благочестивейшими из разбойников , простолюдины с трудом и спешкой волокли трупы в одну кучу: площадь перед помостом для казней олицетворяла собой Содом, жители которого сплелись в оргиическую гору из мужчин и женщин. Вокруг тел копошились и рылись жуки, некоторые тощие оголодавшие псины поедали падаль, но скорее от бесцельной необходимости, чем от голода. К этому месту уже давно не приближались живые люди — заживо похороненные самими собой те пережидали мор, голодая и травясь протухшими объедками. Деревянные балки, составляющие основу просевшей церквушки, стоящей на окраине площади — поодаль от основной массы домов, давно сгнили в сырой, холодной и промозглой среде. Болотистая земля впадала под тяжестью брёвен, каменных блоков, мощей лживых святых, как опускаются и плечи Атланта под тяжестью этого мира. С площади дорога лестницей Иакова поднималась ввысь — к замковой крепости, служившей центром здешних земель. Вавилонской башней она взметнулась ввысь, по сравнению с самим городком; и также высоко было высокомерие здешнего графа, как у посмевших желать титул Бога. Прутья решёток намертво вбиты в землю, позади них повалены груды камня и лесозаготовок. Вход же в саму крепость был накрепко заколочен, забит и завален. В плохо освещённых коридорах замка слезами влюблённой девицы падали с потолка редкие капли воды. Со стеснительностью продажной женщины, гости прохаживались между залами замка, служащего ярким, полным веселья и радости маяком для всех аристократов, стремившихся пережить в этом городе хотя бы неделю. Трёхметровая деревянная, обитая железными пластинами дверь напоминала потайной, окольный путь в стены Валгаллы — мир празднеств, пиршеств и битв, с тем единственным отличием, что здешние воители боролись только с болезнью, причём исключительно тактикой измора. Створки врат отворились, и лакеи стали вносить огромную посеребряную посуду с главным блюдом в коридор. Тяжело дыша и потея, как рабы-язычники на римских галерах под звуки хлестающих бичей, с десяток слуг медленно просачивались сквозь единственно возможный проход — до того мало было места. Вход в общую залу представлял собой трёх-четырёхметровую дверь из чёрного дерева, по которой мастера вырезали горгулий и целящихся в них лучников, драконов и крестьян, вооружённых лишь вилами, да массивными плохо обструганными дубинами; мужчины с трудом протиснули блюдо внутрь. Пир шёл уже который час. Блюда сменяли друг друга, словно кружки браги у празднующих победу берсеркеров. Геральдические знаки: скрещенные обоюдоострые клинки, белоснежные львы и бордово-алые быки на фоне серых полей и высоких крепостей, кирки с драгоценными камнями, лук и стрелы Аполлона, колесница Гелиоса — всё это было вышито по полотнам разных размеров, свисавших волнистыми кудрями Геры с стен. В центре П-образного стола восседает маркиз этого замка, граф этой земли — герцог самой Тулузы. Радостный и праздный, улыбающийся своим вассалам и придворным, глазами новорождённого изучающий устроенный в его честь пир и с жадностью хмельного привлекающий внимание окружающих его людей. Увидя, наконец, как подносят пролог к эпилогу этого пира, он поднялся из-за стола и заговорил: -Друзья мои, в день скорби — нужно скорбеть, в день счастья — веселиться. Бог любит жертвующих во имя его жизнь свою, но не любит ли он нас такими, какие мы есть — живыми? Разве не ради него самого мы должны пережидать напасти? Но мы все устали: устали бояться, устали дрожать от страха и разбивать колени в молитве, если Бог так и не хочет ничего нам сказать — давайте будем выбирать сами: горю — радость, смерти — жизнь, унынию — веселье! Заносите главное блюдо, и да, гости — не время для этики и морали в окружении Стикса — набрасывайтесь на него будто едите в первый и последний раз — а затем вас ждёт перерождение во благе! - лакеи, занёсшие блюдо, с натугой подняли крышку и стали относить её обратно ко входу, в то время как наиболее наглые, молодые или просто импульсивные набросились на шедевр кулинарии. Хлебная гора, усыпанная ломтями вяленой конины и запечённая внутри с овощами и дольками куриной грудки, приправленная редкими пряностями. Аромат этой мясной кучи манил не слабее, чем золотые прииски манят наёмника, а наследный титул — бастарда. Миг за мигом — слой за слоем исчезали, как испарялись испражнения чумного больного. Внимание одного из урвавших кусочек амброзии гостей привлёк шум, скрежет, но Кронос был безжалостен: нижняя часть стенок начала крошиться — из уже существующих и только проделанных дыр, пища и в страхе мечась из стороны в сторону — от одних ног к другим — сотни крыс, прежде попавших в неволю, вырвались, а вместе с ними худшая из напастей этого места — казалось, тысячи блох, маленьких и юрких, одним махом слетели со своих ездовых животных. Они заполонили каждый уголок вокруг блюда, и теперь уже глаза людей не могли уследить хотя бы за одной из этих тварей: они были везде. Ропот, дрожь побледневших женщин и невольная немощь, смирение в глазах мужчин; ухмылка хозяина всё ещё отчётливо виднеется на лице, прежде, чем люди начинают бежать потоком пилигримов в Мекку — на другие этажи, к шансу. *** Спустя миг от наваждения остались лишь яркие пятна, мелькавшие в восприятии картины. Из ушей потёк тоненький ручеёк крови — приток Ахерона его мозга. Невольно опустив взгляд, он заприметил цепкую, хватом бешеной и голодной собаки вцепившуюся в гриву его коня блошку, лапки которой содрогались от перенапряжения и усталости, ухватив, как соломинку, редкий волос, колышущийся на ветру. С точностью каллиграфа всадник поймал это насекомое и побуждаемый пылинками, тем, что осталось от его памяти, медленно, как стены инквизиторских ям, сдавливал он хрупкое хитиновое тельце. Раздался хруст. Оболочка насекомого, источающая приторно-мускусный аромат, была выброшена на землю.