Прелести российского воспитания
8 сентября 2022 г., 22:37
Ночь показалась Роме бесконечной: жуткие сны, спёртый воздух в комнате, боль в груди и жар, как при температуре. Услышав краем уха извещавший о начале нового дня петушиный крик и находясь в состоянии полубредового кошмара, он поблагодарил вселенную за конец этой тихой пытки и распахнул глаза.
Лебедев сполз с дивана, открыл окно и, возвращаясь в постель, споткнулся о брошенный на пол телефон. «Фонарик» отлетел в другой угол комнаты, так что пришлось идти ещё и за ним. Рома поднял его, сел на край дивана и стал рассматривать, будто видел впервые. Обычно он оставлял телефон рядом – вдруг срочный звонок, пусть даже ночью, и теперь не мог вспомнить, почему отложил его на пол. В голове крутилась смутная, непонятно как связанная с «Фонариком» мысль, которая не спеша оформлялась во что-то разумное.
«Мне не хотелось видеть его перед собой – это точно – но почему? Мы с Лерой сидели у озера, говорили о… Тёме! Точно, он вчера мне писал!»
Рома открыл сообщения и увидел одно непрочитанное. Как и прошлые, оно было от Анненского:
«Хочу тебя увидеть. Приходи в гараж часов в девять».
Рома ещё раз потянулся и откинулся на диван. Зевок превратился в усталый и нервный стон. Вчера Тёма тоже звал его побыть вдвоём, а он не пошёл, и сейчас не уверен, что стоит. Ведь что изменит эта встреча? Даже если Анненский скажет, что принял себя и готов продолжать отношения, Роме легче не станет. Если он так же будет держать дистанцию, его это только расстроит – Лера ведь никуда не денется, и он продолжит считать себя предателем, недостойным дружбы с ней. Он метался из угла в угол и не мог решить, как не сделать больно обоим своим друзьям. Это точно тупик, и никто его оттуда не выведет. Рома не рискнёт признаться Лере – даже эта Мать Тереза не простит его обман, а Тёму оставлять он уже не хочет – при одной мысли, что этого мальчика придётся бросить меньше чем через месяц, Рому захлёстывала тоска.
Он панически боялся привязаться к кому-то кроме Леры. Малейшее сомнение, крупица неуверенности, и всё пойдет прахом. Рома до сих пор не смирился с тем, что придётся уехать от подруги, а Тёма добавил масла в огонь.
«Скоро меня здесь не будет», – шептал он, пытаясь успокоиться. – «А близкие останутся здесь. Нельзя привязывать к себе и Тёму – это его ранит. Мало того, что я порчу жизнь единственной подруге накануне того, как брошу, так ещё и другого человека в это втянул. Нет, это нехорошо, нужно закончить».
Больше слов – больше сомнений. Рома рассуждал хладнокровно, отметая любую сентиментальность, и был собой доволен, пока на горизонте сознания не показался образ человека, что-то говорящего. Рома понял, кто это, по первой долетевшей до него фразе:
«Возможно, я вижу его в тебе, поэтому и тянусь. Ты такой же».
Поздно. Они уже друг к другу привязаны, и Рома всё равно сделает ему больно.
«Надо его предупредить. Объяснить, что не смогу остаться и попросить всё прекратить», – решил Лебедев. – «Ещё не поздно».
Казалось, он не решает проблемы, а лишь подкидывает себе на голову новых, но другого выхода он не придумал и, со злости швырнув в стену подушку, стал собираться в гараж.
В доме почему-то никого не было. Лебедев посмотрел на часы в коридоре – почти десять! Тёма просил его прийти часом раньше, и не факт, что он остался ждать так надолго. Рома выскочил за двор и побежал к назначенному месту.
С Анненским он столкнулся возле дядиного дома – ему, видимо, надоело сидеть одному, и он собирался уйти.
— Привет, – протянул запыхавшийся Рома. Он не привык быстро бегать и долго восстанавливал дыхание.
— О, ты решил прийти.
— Я проспал! – оправдывался он. На самом деле Рома долго колебался, пытаясь решить, стоит ли вообще выходить из комнаты.
— Ясно. Ну пошли.
Лебедев настроился с порога заговорить о важном и не задерживаться с другом надолго, но они сели рядом, и решимости как не бывало. Он заглянул в ясные глаза напротив, и сердце предательски кольнуло.
— Плохо спал? – поинтересовался Анненский.
— Что, так заметно?
— Да, если честно.
Он выдохнул и рассмеялся. Конечно, тревоги прошедшей ночи отразились на его лице, и теперь бессмысленно делать вид, что всё в порядке.
— Почему ты вчера не вышел? – продолжил Артём.
— Не было настроения.
— Что-то случилось?
О, да он упрощает Роме работу. Тот уже не надеялся найти в себе силы затронуть важные темы, а друг сам к ним подталкивал.
— Нужно кое-что обсудить. Ты знаешь, что нравишься Лере?
Он не хотел говорить это в лоб из уважения к личным делам подруги, но был так измотан, что пошёл по лёгкому пути.
— Догадываюсь. В этом вся проблема?
— Не вся, но большая её часть, – он отвернулся к окну. – Тём, я не могу так больше. Мне Леру жалко. Мы не должны её обманывать.
— И что ты предлагаешь – рассказать ей?
— Да! Я говорил ей о бисексуальности, и она поддержала меня.
— Не вздумай! – крикнул Тёма. Казалось, его охватила животная, неконтролируемая паника.
— Да почему? Во-первых, она поймёт, а во-вторых, не будет зря надеяться. Все в выигрыше!
— Я сказал – не вздумай. Никто кроме нас не должен знать. Ни она, ни кто-либо другой.
— Но это плохо кончится. Я чувствую вину за то, что вру ей. Когда Лера узнает – а рано или поздно она узнает – я не смогу даже в глаза ей посмотреть. Лера – мой самый близкий друг, и я не хочу с ней так поступать.
— Тогда уходи, – он был так зол, что не думал, перед тем как открывать рот. – Иди, чего ты? Раз я так мешаю тебе жить, можешь возвращаться к Лере.
— Не заставляй меня выбирать. Я не стану.
— Тогда перестань колупать мне мозг! Я сказал, что не готов никому рассказывать. Если твоей совести от этого плохо, ничем не могу помочь. В конце концов, я не давал Лере никаких надежд и не обманывал её. И вообще, чего это ты не уходишь?
— Потому что ты мне дорог. – отчеканил Лебедев, глядя другу в глаза.
Тёма опешил. Хотел сказать ещё что-то ядовитое, но замолчал.
— Давай ты не будешь меня отталкивать, и мы спокойно поговорим? – Рома протянул ему руку.
— Окей, но моё решение не поменяется.
— Как скажешь. А теперь послушай. Я хочу перестать видеться наедине.
— Сегодня день идиотских предложений? – вспылил Анненский. – Целых два подряд – да ты жжёшь!
— Дай объяснить.
— Попробуй. Только что заявлял, что я дорог тебе, а теперь сливаешь. Сказал «не отталкивай» и делаешь это сам. Это из-за дистанции? Наказываешь меня?
— Да нет же! Что у тебя за манера искать во всём наказание? Я просто не хочу тебя привязывать.
— Ты уже это сделал. Проблема решена?
— Нет, не решена, – Рома пальцами надавил на переносицу и закрыл глаза. – Пойми, ещё чуть-чуть, и меня тут не будет. Я уеду и не вернусь.
— Ты не можешь быть в этом уверен.
— Могу. Это – моя главная цель.
— Что такого в этом Питере? Неужели нельзя работать в Краснодаре?
— В самом Питере ничего такого нет. Я хочу уехать, чтобы… – он сделал паузу и продолжил неуверенно, будто готовился к высмеиванию того, что говорил. – чтобы заслужить родительскую любовь.
Тёма посмотрел на него как на больного.
— В смысле «заслужить любовь»? Мои предки тоже не особо меня любят, но разве можно доказать им что-то переездом?
— Да, и я собираюсь это сделать, – он набрал воздуха. – В моей семье все очень требовательны: бабушка и дед – кандидаты наук, другие – успешные врачи, а родители – их продолжение. Того же они ждут и от меня. Наверное, я слишком сентиментальный, но мне никогда не хватало от них любви. Такой, знаешь, чтоб спрашивали про личное, целовали перед сном, поддерживали, когда трудно… меня воспитывали не так, как Леру, и я ей немного завидую. Когда приезжаю сюда и вижу её семью, становится очень грустно. Даже чужие люди относятся ко мне внимательней, чем родная мать.
— И как с этим связан переезд?
— Мама постоянно говорит об уважении. Ругает, если прошу помощи, и всегда требует большего. Она считает, что это закаляет характер, и хочет, чтобы я был достойным своей семьи. Если я – в семнадцать лет, без родственников в огромном городе и без помощи – уеду учиться и не буду ни просить денег, ни жить рядом с родными, это покажет, что я достоин их, и я получу то, чего мне не хватает.
— Ты сам говорил, что поддержку не обязательно искать в семье.
— Но она мне нужна! – жалобно протянул Рома. Отношения с родителями всегда были для него больной темой. – Я хочу быть для них больше чем разочарованием. Они ясно дают понять, что для этого нужно сделать, и я со всем справлюсь. Уверен, наши отношения изменятся, когда я уеду.
— А если нет? Вдруг они просто не умеют любить так, как тебе нужно?
— Нет же, Тём, они хотят от меня доказательств, достижений! Уважение нужно заслужить – и я заслужу.
— Но «уважение» не равно «любовь». – он с грустью заглянул в глаза друга, пытаясь до него достучаться.
— В моей семье равно. Пойми, в Краснодаре я частично выезжал на уважении к родным, и ко мне изначально были настроены положительно. Мама, папа, их родители – все учились в моей школе, их помнят и любят, в универе мать тоже на хорошем счету, а в больнице, где работает отец, все его обожают. Хочу или не хочу, а здесь я под крылом родителей, под протекцией их многочисленных друзей и коллег. В Питере я буду независим и смогу своим трудом доказать, что чего-то стою.
С горящими глазами, с фальшивой улыбкой на губах, уверенный в своей правоте, Рома выглядел абсолютным психом – больным и несчастным. Тёма не знал, как ему помочь, поэтому крепко держал его за руки и молчал, выражая всем видом сожаление и участие. Лебедев поблагодарил его за поддержку, выдохнул, натянув на лицо маску безразличия, и подытожил:
— Поэтому я тут не останусь. А чтобы тебе не было больно от расставания, нужно кончить всё сейчас.
— Я не хочу, – отрезал Артём. – И не строю никаких надежд. Лучше насладимся отведенным нам временем и не будем потом жалеть, что упустили его.
Рома с благодарностью глянул на друга. Внутри бушевали эмоции, и он, поддавшись их порыву, потянулся к Тёме, заключая того в объятия. Его не оттолкнули, но он отпрянул сам, почувствовав, как друг напряжён.
— Что такое? Тебе неприятно?
— Нет, наоборот. – вздохнул Анненский, виновато отводя глаза.
— Тогда почему такой?
— Чёрт, неужели не понимаешь? – Тёма положил руки ему на плечи и заговорил, точно родитель с маленьким ребёнком. – Это нездоровая реакция, и я нездоровый.
— Боже, с чего ты взял? – Рома закатил глаза. – В интернете куча инфы про нас. Ты знал, что ещё в девяностых гомосексуальность перестали считать болезнью?
— Да? – недоверчиво спросил Тёма.
— Да! Неужели никогда не интересовался? Не в каменном веке живём.
— Ты поэтому такой спокойный?
— И поэтому тоже. Переживаю, конечно, но меньше. Это не болезнь, не отклонение и не проблема, а просто данность.
— Всё равно, гетеросексуалов же больше, чем нас.
— Да, а ещё людей с карими глазами больше, чем с голубыми; брюнетов – чем блондинов, а женщин – чем мужчин. И что, нам теперь ко всем, кто в меньшинстве, относиться как к больным?
— Нет… – растеряно согласился Артём. – Прости. Я всю жизнь думал, что геи – больные. Поэтому и себе долго не признавался. Тебе легче – ты би.
— Это только кажется, что легче. Если мои родственники узнают, по любому назовут ненормальным и будут всю жизнь уповать на то, что я когда-нибудь женюсь и забуду про свои «нестандартные увлечения». – он рассмеялся.
— То есть, врачи уверены, что это нормально?
— Не все. Многие до сих пор считают это отклонением. Но современная медицина говорит об обратном. Кто вообще тебя убедил, что ты болен?
— Правда хочешь знать?
— Конечно! – воскликнул Рома и поспешно добавил. – Если тебя это не расстроит.
— Все нормально, слушай.
Анненский лукаво улыбнулся и манерным, поставленным голосом начал рассказ:
— В первом классе я подружился с мальчиком. Мы сели вместе первого сентября и потом, до самого его переезда, много общались. Я был маленький и не понимал, что такое влюблённость, но видел, как другие мальчишки ухаживали за девочками: косички, записочки – классика. Со временем я понял, что хочу обращать на себя внимание соседа по парте не так, как друг, а как те мальчишки, что дёргали девочек за косички. Косичек у него не было, а записками мы и так менялись, и я не знал, что ещё сделать, чтоб успокоиться. Маме говорить было подсознательно неловко, и я как-то не решался, но она сама завела этот разговор.
Он подошёл к серванту, вынул оттуда сигареты и закурил. Рома недовольно покосился на него, но ничего не сказал – понимал, что другу тяжело. После пары тяг рассказ он продолжил в более расслабленной форме:
* * *
У нас дома была традиция: я приходил из школы и рассказывал маме всё, что произошло за день. Я обожал болтать – не то, что сейчас – и вываливал ей всё: про себя, про других, про учителей. В один день я пришёл домой очень смущенный – новое чувство не давало мне покоя. Мама, как обычно, гладила вещи, а батя – он тогда не работал – сидел перед телевизором. Нашими разговорами он никогда особо не интересовался и слушал вполуха, как и в тот раз. Я скинул портфель и сел на излюбленное место – табурет около гладильной доски, но говорить не начал. Мама увидела на моём лице смущение и спросила: — Чего краснеем? Я улыбнулся, но ничего не сказал. — Ты не влюбился случайно? Я был открытым ребёнком и даже не думал врать, поэтому смущённо кивнул. — Да? – мама улыбнулась и подняла на меня глаза. – И как зовут эту девочку? — Девочку? Почему девочку? – я удивился, ведь нравилась мне не девочка. В разговор вмешался отец. — А кого, – он рявкнул так, что я подскочил на табуретке. – мальчика?! Помню, как испуганно покосился на него. Мать старалась быть мягкой и осторожно продолжила: — Сынок, а кого же ещё? Мальчики влюбляются в девочек, а девочки – в мальчиков. По-другому никак. — Почему никак? – переспросил я. Ребёнок искренне не понимал, что такого, если ему нравится друг. — Потому что пидорасом быть ненормально! – выкрикнул батя. – Этих ублюдков нужно ссылать в лагеря или расстреливать! — За что? — За то, что они ублюдки! – грохот от удара кулака по столу меня очень испугал. — Сынок, – мама, как сейчас помню, положила ладонь мне на щёку и улыбнулась. – люди, которые любят себе подобных, психически нездоровы. Их нужно лечить в специальных клиниках, давать таблетки и закрывать от остальных. Ты же у нас здоровый? Я не хотел ни в лагерь, ни в клинику, поэтому ответил: — Да. А девочку зовут Маша.* * *
Тёма достал третью сигарету. Дым заволок практически весь гараж, и Рома кое-как сдерживался, чтобы не высунуть голову в окно. Во время рассказа Артём не смотрел на друга, а сейчас с ужасом заметил его белое лицо и поспешил распахнуть маленькое окошко. — Сильно плохо? — Не, нормально, – Рома прокашлялся. – Ты после этого стал врать? Анненского удивил резкий переход с темы на тему. Казалось, Рому совершенно не волнует свое состояние. Тёма открыл двери гаража и, подождав, пока дым рассеется, ответил: — Ну да. У отца была такая реакция, что мне стало страшно. Я не хотел врать, но… а что ещё мог сделать ребёнок, на которого кричат? Мама была мягкой, но тоже сказала, что это – болезнь. — Я понимаю. – Рома положил голову ему на плечо. — Да уж, ну и семьи у нас. – отшутился Анненский. — У меня всё будет по-другому. — Ты бы хотел семью? Я, например, даже думать о ней не могу после такого опыта. — Да, очень хочу. На примере Леры я видел, как должно быть в семье, и мечтаю когда-нибудь построить такую же. Хочу быть хозяином дома с кучей питомцев, может быть, с детьми… Если я стану родителем, мои дети будут окружены любовью. Они разговорились о будущем, пустились в пространные мечтания и даже не заметили, как пролетело время. Толком не спавший, Рома почувствовал себя очень комфортно и быстро уснул. Он все ещё лежал у друга на плече и тихо посапывал. Тёма гладил его по волосам и сам удивлялся своей чувствительности. Рядом с ним он становился таким умиротворённым, тихим и хорошеньким, что хотелось никогда не расставаться. «Но этого не будет», – с тяжестью в сердце напомнил себе Анненский. – «Хорошо хоть сейчас он здесь». Рома проспал почти три часа. Тёма и сам уснул, спокойный и довольный присутствием близкого человека. Когда Роме пришлось уходить, они продолжили общаться по телефону. Вечером в компании они никого не слушали, а ночью не могли уснуть из-за чувств, переполнявших всё их существо. Впервые за долгое время им было хорошо.
