Глупая игра

      Мальчики уставились друг на друга в полном непонимании. Ну почему именно сейчас?       — Что все это значит? Зачем мне возвращаться?       — Звонили из вуза. Ты не отправил им справку от нарколога.       — Как это – не отправил? Я взял все справки, в том числе и от нарколога.       — Ты помнишь, как отправлял все документы?       Рома задумался. Да, он точно помнил, как брал бумажку у врача, как складывал ее в паспорт, садился в трамвай и…       — Кажется, я выронил ее где-то по дороге…       — Как ты мог этого не заметить?!       — Я пошел гулять сразу после больницы! Не знаю, где конкретно мог ее потерять.       — Зачем вообще было гулять с документами?       — Была хорошая погода, я вышел на пару остановок раньше и… черт, и что сказали?       — Попросили прислать справку на почту. Через пару дней у них заканчивается прием документов, так что завтра же приезжай в город и бери еще одну.       — Окей, у меня остались деньги на дорогу.       Она ничего не ответила.       — Мам, ты злишься?       — А как ты думаешь? Ну что сложного в том, чтобы собрать документы?! Как можно потерять справку и даже не заметить этого? И этот человек хочет жить один в чужом городе…       — Я понял, прости, – он прокашлялся. – Приеду первым же рейсом.       На том конце положили трубку.       Рома рухнул на скамейку и со злости швырнул телефон на пол. Вся магия вечера испарилась, прихватив с собой хорошее настроение.       — Эй, ну ты чего расстроился? – Тёма подсел ближе и взял его за руку.       — Какая же тупая ситуация, – он нервно дернул плечами. – Закончить школу с золотой медалью и не поступить из-за документов.       — Еще не поздно. Возьмешь новую справку, и все будет прекрасно.       Рома только хмыкнул в ответ и начал ходить по бане туда-сюда.       — У меня сейчас голова закружится. Иди сюда и обними меня.       — Нет, я пойду спать.       — Прекращай ворчать. Вдвоем мы быстрее поднимем тебе настроение.       — Тём, иди домой. Мне надо побыть одному.       Анненский впервые видел его таким злым. Он не понимал, в чем причина такого поведения и как ему следует себя вести. Рома метался, хватал все вещи подряд и агрессивно отвечал на любую его реплику, а затем выдохнул и опять сел на скамейку, закрыв лицо руками.       — Так, давай успокоимся.       — Я уже спокоен.       — Оно и видно. Что с тобой такое?       — Бесит моя несобранность. А еще мне страшно.       Тёма вопросительно выгнул бровь. Рома укусил губу, пнул батарею от телефона и затараторил, глядя в пустоту:       — Я боюсь чувствовать счастье, понимаешь? Каждый раз, как мне кажется, что все хорошо, и я могу расслабиться, происходит какая-то дичь! Понежился на травке – получил укус чертового клеща, попил воды из чужой бутылки – чуть не отъехал от заражения, решил умиротворенно побродить по городу – потерял документы! Что сейчас будет: сюда зайдет вся Лерина семья? Я какое-то ничтожество, понимаешь? Я не могу себе доверять! Стоит мне на секунду потерять бдительность, и я становлюсь жертвой какой-нибудь гадости.       — Ром, ты не ничтожество… Не смей так говорить. У всех бывают неудачи, но это не повод на себя гнать.       Но Рому накрыло. Эмоции, не успевшие выйти наружу до разговора с матерью, выливались теперь в другое русло. Наигранная улыбка не помогала, как и попытка остановить приближающуюся истерику. Слезы душили его, хотелось закричать на весь дом, но он не позволил себе даже открыть глаза – иначе не сдержится, и тогда станет для себя последней тряпкой. Когда наконец удалось совладать с эмоциями, и подступающий к горлу ком отпустил, он глянул на Артёма и невозмутимо произнес:       — Извини, это все глупости. Забудь, что я сказал.       Тёма давно не был так растерян.       — Погоди, это не глупости. Давай поговорим?       — Не надо, все хорошо.       — Не ври.       — Закрыли тему. Я сказал – все нормально.       — Иди ты к черту со своим нормально! – вспылил Артём. – Думаешь, я не вижу, что твое «нормально» держится, пока я здесь? Прекрати выпендриваться и иди сюда.       Рома уже не мог сдерживать слезы. Очутившись в объятиях любимого, плакать стало намного легче. Он здесь – гладит его по волосам, успокаивает и дает чувствам выйти наружу. Несколько минут понадобилось на то, чтобы успокоиться. Лебедев поднял на Тёму влажные глаза и протянул:       — Извини.       — За что тебя извинять – за чувства?       — За слабость.       — Как же ты меня бесишь, – он улыбнулся и вновь прижал друга к себе. – Это не слабость. И не надо просить прощения.       — Тебе не противны мои слезы?       — Нет. Конечно нет.       — Мне казалось, ты не любишь слабаков.       — Еще раз повторю: ты не слабак. И я их не «не люблю» – я им завидую. В моей семье нельзя показывать эмоции.       Роме стало легче, но стыд от несдержанности не прошел. «Как я посмел расплакаться из-за долбаной справки?» – подумал он, но сказать не решился. Пригладив волосы, он натянул улыбку и встал, чтобы собрать отлетевшие от телефона детали.       — Сильно ты его швырнул. Он не сломался?       — Этот телефон ничем не убить, – парень вставил батарею, закрыл крышку и довольно улыбнулся, демонстрируя Тёме загоревшийся экран. – Я же говорил.       Анненский увидел время.       — Поздно уже. Иди-ка спать.       — Проводишь меня завтра?       — А как же Лера? Она не удивится, что я знаю об отъезде?       — Черт, и правда, – он притянул Анненского к себе, – Так не хочется уезжать. Мы должны гулять и целоваться, а я буду шататься один по городу, – на его лице появилась хитрая улыбочка. – А не хочешь поехать со мной?       — Ты серьезно?       — А почему нет? Днем я получу справку, а вечером сможем погулять. Возьмем обратные билеты на последний рейс и хорошо проведем время.       — У меня нет приличной одежды…       — Да брось, какая разница? – Рома загорелся идеей и, держа возлюбленного за руки, торопливо его уговаривал. – Ну же, поехали вместе!       — Ладно, как скажешь! – Анненский засмеялся и легко поцеловал Рому в щеку. – Как будем Лере объяснять?       — Без понятия. Лучше ей вообще не знать. Скажу, что мать позвонила с утра и попрошу не провожать до вокзала. А ты жди меня там.       Они договорились встретиться в восемь и разошлись.       Ни о каком сне речи быть не могло. Рома пытался, но чувства переполняли все его существо. Их диапазон было невозможно определить: внутри горело от нового витка в их с Тёмой отношениях, но светлые чувства меркли на фоне недавних переживаний. Самый главный его страх – сомнений, перемен и нестабильности, казалось, должен был исчезнуть после прекрасно проведенного вечера, но лишь засел поглубже и стал тоненьким голосочком, еще не навязчивым, но заметным, заставляющим волноваться перед каждым новым шагом.       Тёма, наоборот, был окрылен. Он забыл о родителях, о приличных вещах, бывших у него в дефиците, о друзьях, вообще обо всем – везде был один Рома. Вездесущий, неугомонный, он будто ждал за углом, по дороге, в комнате, в кровати... Тёма лег на пол, как всегда делал в моменты эмоциональных бурь, в попытке хоть на минуту перестать трястись. Ничего не вышло, и Анненский бросил – в конце концов, это даже приятно – дрожь-то от мыслей о Роме. Он был счастлив – запредельно счастлив. Завтра их ждет совместный день в Краснодаре, где никто не посмотрит на них косо – ну гуляют друзья и гуляют. Не придется скрываться, боясь непонимания со стороны товарищей, и в этом была отдельная прелесть.       С утра оба были на взводе. Рома забежал к Лере очень рано и с порога начал нести какую-то тарабарщину. Сонная подруга особо не вникала, зачем ему уезжать, и, пожелав хорошей дороги, снова уснула. Довольный исходом, Рома помчался на вокзал.       — Привет! – выкрикнул Тёма, едва завидев друга.       Он, как всегда, был в льняной рубашке – светло-розовой с рукавом три четверти – шортах из черной джинсы и любимых «Адидасах».       — Привет, – они пожали руки. – А ты говорил, у тебя нет нормальной одежды.       Тёма надел серую футболку, хорошо сидящую на его широких плечах, свободные джинсы и «Конверсы». На его плече болтался полупустой рюкзак.       — Еле нашел что-то без тупых надписей. Здесь я такое не ношу.       — Зачем тогда покупал? – они шли в сторону кассы.       — Вдруг пригодится. К слову, эта футболка – единственное, что висит в шкафу отглаженным.       Билеты были куплены, и через три часа они вышли на центральном автовокзале Краснодара, сразу взяв места на последний обратный рейс. Еще полчаса в трамвае, и друзья оказались в центре города, совсем недалеко от наркологического диспансера, куда так торопился Рома.       Анненский ждал его около двадцати минут, и когда парень вышел из здания диспансера, сжимая в руках многострадальную справку, повеселел и затараторил:       — Боже, чего так долго?       — Выясняли, видимо, наркоман ли я. Стоило всего-то увидеть на рюкзаке значки и узнать про потерянную справку, чтобы насторожиться.       — Куда теперь?       — Ко мне.       Тёма потупил голову.       — Расслабься, – тот рассмеялся. – В этот раз я точно не пойду гулять с документами. К тому же, нужно сделать скан и отправить его на почту как можно быстрее.       — Окей, а потом?       — А потом – в центр. Покажу свои любимые места, – Рома оттянул воротник рубашки. – Если мы от жары не помрем.       — Да уж, воздух у вас очень спертый. Не то что в горах.       — Зато асфальт есть.       Рома жил недалеко от центра в новеньком спальном районе. Панельки вокруг отличались от соседних хрущевок яркостью и высотой. Рядом со сданными домами строились новые – такие же высокие коробки из бетона, выкрашенные то в белый, то в желтый цвет.       — Ну и вид. – фыркнул привыкший к зеленым просторам Анненский.       — Да, и куча пыли от постоянной стройки. А еще шум. Зато недорогие квартиры и ремонт свежий.       — Родители не удивятся, что ты не один?       — Я звонил маме – они с отцом на работе до вечера.       — То есть, вы даже не пересечетесь?       — Видимо, нет. Да я и не хотел. Больно надо слушать те же нотации, только вживую. Дом Леры, кстати, напротив моего.       Рома завел друга в светлый, но узкий подъезд с двумя лифтами. Они поднялись на пятый этаж, зашли в последнюю квартиру.       В коридоре, прямо напротив двери, висело зеркало, слева стоял шкаф из темного дерева, справа – такого же стиля консоль. На стене красовались фотографии семьи: большая, где были все близкие родственники, и несколько маленьких. На одной – отец, явно на работе – в халате и со скелетом в обнимку. На другой – мать на каком-то университетском мероприятии. Еще были бабушки и дедушки с обоих сторон, и в самом низу, под общим фото, висел Рома – в костюме, с красной ленточкой выпускника.       — Меня совсем недавно повесили. – пояснил Лебедев. – Может, чтобы не скучать после поступления.       На консоли стояли какие-то дипломы и награды. Почти все принадлежали Роме, но были и благодарности родителям.       — Ты проходи, не стесняйся. Мне нужно за компьютер, он в гостиной. Можешь побродить, пока я вожусь со справкой.       Тёма оглядывался, рассматривая фото и награды, коих было так много, что разбегались глаза. Он прошел мимо ванной и увидел приоткрытую дверь. Даже сквозь щелку Анненский понял, кому принадлежит комната: аккуратная, светлая мебель, персиковые обои, наполовину заклеенные яркими плакатами. Кого там только не было: музыканты, актеры, писатели, мультяшные герои.       Тёма распахнул дверь, с интересом рассматривая остальную мебель. У окна стоял широкий письменный стол. Все лежало на своих местах, будто выверено по линеечке. Из общей картины выбивались небрежно раскиданные по столу закладки – скорее всего, Рома торопился перед отъездом и судорожно решал, какие брать с собой, а какие оставить дома. Рядом со столом громоздились книжные полки. Два огромных стеллажа были полностью забиты яркими томиками, иногда – в два ряда. С дядиной библиотекой это не могло сравниться, но Тёма был впечатлен. На стуле, в отличие от Тёминого, ничего не висело. Спокойная и, в общем-то, скучная мебель, была заставлена кучей мелкой дребедени: театральные программы, фигурки, карточки с киношными персонажами. Гитара, зажатая между столом и стеллажами, лежала в плотном чехле. Его потрепанный вид и сорванная молния говорили о том, что инструментом активно пользуются. Кровать была заправлена мягким бежевым пледом и разноцветными подушками. Нигде не виднелось ни медалей, ни грамот, ни других следов хорошей учебы. Казалось, Лебедева эта часть жизни совершенно не волнует. Комната идеально подходила Роме: вроде спокойная – если говорить о мебели, но полная интересного. За сдержанным фасадом скрывался мир из множества увлечений, идей и чувств.       — Я все, – Рома подал голос. – На всякий случай даже позвонил в вуз. Им пришло письмо на почту, они добавили справку в пакет документов, и теперь я официально в списках. Можно не переживать.       — Ну и отлично, – Тёма кивнул в сторону комнаты. – Очень уютная.       — Хочешь посмотреть поближе?       Лебедев взял друга за руку и потянул за собой.       — Это мы с Леркой линейку ведем. А это она поздравляет меня с днем рождения.       — В чем у тебя лицо?       — В креме и сливках. Вместо того, чтобы дать мне скушать торт, она просто швырнула им в меня.       — Обидно, я бы съел.       — Она слишком хорошая, потому что после перфоманса с тортом ее родители притащили мне новый.       Тёма отвлекся от фотографий и любовно провел рукой по стеллажам.       — Сколько же у тебя книг…       — Эту мне Лера подарила, – он достал огромный сборник Лондона, – А «Узника Азкабана» я обменял у одноклассника на фишки из «Читос». А еще… – он смутился, полез куда-то в глубь полки, достав оттуда томик с мужчиной на обложке. – на книжном рынке я нашел вот это.       — Честно говоря, не знаю автора. Про что книга?       Рома еще больше смутился.       — Она про… ну, про гомосексуалов в викторианской Англии.       — В России такое продают?       — Как видишь. Она попалась мне не так давно, – он поставил ее на место и обнял Тёму за талию. – Может быть, это знак.       Их поцелуй вышел особенно нежным. Комната была залита золотистым светом, красиво отражавшимся от бежевой мебели. Он попадал на глаза, вынуждая щуриться, на волосы, заставляя их блестеть, и приятно щекотал кожу.       Они пообедали и пошли смотреть телевизор, чтобы скоротать время до вечера. Тёма удобно устроился на Роминой груди с чашечкой чая.       — Куда пойдем, когда жара спадет?       — На Красную, конечно. Прогуляемся до арки, может даже на площадь у театра успеем.       Сердце Анненского кольнуло. Больше он не слушал ни Рому, ни телевизор. Он увидит здание театра!       Ближе к четырем ребята засобирались в центр. Рома скинул ненужные вещи, прихватил с собой новых книг и чистой одежды. Тёма тоже вытащил из рюкзака что-то светлое и мятое и попросил утюг.       — Погоди, достану доску.       Через пару минут Тёма вышел из комнаты и прокашлялся, обращая на себя внимание.       На нем была белая рубашка в тоненькую голубую полоску. В меру широкая, она приятно ниспадала на отглаженные джинсы. Глаза Ромы загорелись. В строгой одежде Артём был совсем другим: более взрослым, солидным и обаятельным.       «Как он смеет носить мастерки, когда ему так идут рубашки? Это же преступление!»       — Ну как?       — Очень красиво. Решил приодеться?       — Конечно, надо же тебе соответствовать.       Рома растеряно улыбнулся, подходя ближе.       — Эй, ты помнешь мне ткань!       — Ну будем ходить помятые.       Тёма сопротивляться не стал. Поцеловавшись, они отправились в центр.       Старенький желто-красный трамвай медленно вез их на Красную. Тёма с интересом рассматривал город, в котором никогда раньше не был.       — Это здание института культуры. – пояснил Лебедев.       — Оно недалеко от вашего района.       — Да, а еще здесь прекрасное общежитие.       Они обменялись многозначительными взглядами.       — Через две остановки увидишь парк. Все детство там на каруселях катался.       — А это? Выглядит как дворец.       — Это загс.       Анненский хохотнул.       Ребята вышли из трамвая недалеко от главной улицы города. Тёма расспрашивал о каждом красивом здании и постоянно спотыкался, потому что, увлеченный мини-экскурсией, не смотрел под ноги. Ему понравились стеклянный кинотеатр и художественный музей – светлый, старинный, с лепниной и резными окнами. Еще запомнились Царские ворота, но Тёма не обратил на них должного внимания, ведь ждал обещанного похода на театральную площадь. Рома специально растягивал прогулку, чтобы усилить интригу. Конечно, Тёма видел театр на фотографиях, но ни одна пленка не могла соперничать с впечатлением от живого посещения. Наконец, он завел друга на площадь и позволил ему молча наслаждаться видом. Светлое, полукруглое здание, украшавшее площадь, выглядело великолепно. Около него толпились люди: кто-то сидел на ступеньках у входа, кто-то ждал спектакля, кто-то фотографировался. Тёма вцепился в край рубашки, отчего тот мгновенно помялся. Он, не отрываясь, сверлил взглядом здание. Анненский видел входящих внутрь людей – важных и разодетых, и страшно им завидовал.       — Везет же тебе, – жалобно протянул он. – Ты можешь ходить сюда хоть каждый вечер, а я разве что записи иногда смотрю, и то, когда отца дома нет.       — Слу-у-у-шай, касса же еще открыта, – возбужденно произнес Лебедев. – Пошли узнаем насчет билетов!       — Ты сейчас серьезно?! – Тёма выпучил глаза.       — Абсолютно! Идем, вдруг места на сегодня остались?       Он потащил растерянного парня к кассе.       — Здравствуйте, что сегодня идет?       — «Евангелие от Воланда». – ответила женщина по ту сторону окошка.       — Есть хоть какие-нибудь билеты?       — Ты б еще позже пришел, – кассирша журила Рому, но по-доброму. Как-никак, она знала парня в лицо и не могла на него ругаться. – Да, места есть, на предпоследних рядах.       — Спектакль идет не в главном зале, а в камерном, так что сцену будет хорошо видно из любой точки, – пояснил другу Рома. – Можно, пожалуйста, два?       До начала представления оставалось меньше часа. Рома сразу повел Анненского в фойе. Впереди раскинулась лестница – белая, широкая, хорошо освещенная круговыми люстрами. В самом центре, прямо над входом в главный зал, висела огромная фотография труппы в нарядных костюмах. Играла приятная, но чуть тревожная музыка, настраивающая зрителей на атмосферу предстоящего спектакля.       — Тут… тут великолепно, – запинаясь, проговорил Тёма. – Намного лучше, чем на фотках.       — Правда нравится?       — Конечно!       Рома сам улыбался как Чеширский кот. Было до невозможности приятно видеть Анненского таким – по-детски радостным, искренним и взволнованным. Хотелось взять его за руку или приобнять, но Рома не посмел. Люди вокруг внимательно рассматривали друг друга, и хоть зрителей было не так уж много – камерный зал вмещал около ста пятидесяти человек – Лебедев боялся повести себя чересчур фамильярно. К тому же, видя горящие глаза любимого, он решил не отвлекать его от театра и дать ему по-настоящему насладиться походом.       — Пойдем, сдадим вещи в гардероб, и покажу второй этаж.       Он слегка потянул друга за рукав. Артём, будто в трансе, поплелся за ним. Наверху, по дороге к буфету, висели фотографии артистов, которые парень с интересом рассматривал.       — Это наш Воланд, – Рома указал рукой на солидного мужчину в возрасте. – А это – Маргарита.       — Ты был на этом спектакле?       — Конечно. А ещё я знаю всех артистов и все их роли наизусть.       — Они такие классные… вот бы с кем-нибудь поговорить.       — Вот станешь актером и поговоришь. А потом и поработаешь.       Анненский промолчал.       Они прогулялись вдоль галереи, взяли воды в буфете, посидели на диванчике около старенького рояля и, едва услышав первый звонок, прошли в зал. Их места находились в предпоследнем ряду – седьмом от сцены с зеркальными декорациями – на самых далеких от прохода креслах. Вокруг уже толпились люди: ждали друзей, искали сидения, покупали программы. Рома тоже взял одну, сунув ее Тёме.       — Зачем?       — Чтоб не забывал, куда стремиться.       Скоро шепот прекратился. Основной свет потух, пара прожекторов осветила край сцены, куда вышли актеры. Тёма замер, затаив дыхание. Рука крепко обхватила подлокотник и не отпускала его больше половины первого акта.       Костюмы, музыка, исполнители – все было, как во сне. Ни одна из просмотренных в записи постановок – хоть из местного театра, хоть из Большого – не была так прекрасна, как этот спектакль – первый спектакль в его жизни. Тёма прекрасно знал «Мастера и Маргариту» и мысленно проговаривал диалоги вместе с актерами. Рома периодически поворачивал голову и с трепетом в сердце радовался за друга. Он видел, как тот счастлив, и гордился, что помог ему это счастье почувствовать. Во время антракта Анненский не замолкал: размахивал руками, привлекая внимание сидящих рядом людей, разными синонимами описывал свой восторг от спектакля и без конца благодарил Рому за поход сюда.       — Я верну тебе деньги за билет, когда приедем в Хадыженск.       — Не стоит – это подарок.       — Это очень классный подарок, намного лучше моего Воннегута! Не считая того представления в садике, это мой первый поход в театр.       — Со мной у тебя многое произошло в первый раз.       В приглушенном свете зала их лица казались особенно красными.       Начался второй акт. Мальчики вновь пригвоздили глаза к сцене. Ближе к концу, когда Левий Матвей не сумел помешать казни Иешуа и, упав на колени, громко и резко закричал, Тёма так испугался неожиданного звука, что аж подскочил на месте и, в поисках опоры, схватил Рому за руку. Он глубоко дышал, и прикосновение холодных пальцев его успокоило. Рома оглянулся по сторонам, боясь, что кто-то может увидеть, но стиснул влажную ладонь и нежно погладил ее. Тёма посмотрел вниз, на их переплетенные пальцы, и улыбнулся.       Спектакль кончился бурными овациями. Тёма одним из первых встал с места, чтобы аплодировать стоя. В его глазах отражался блеск сцены, а на губах застыла широкая улыбка. Сердце билось в унисон хлопкам зрителей. Пойманный взгляд светящихся артистов будоражил, как Ромины поцелуи. На выход он шел интуитивно и долго не мог прийти в себя.       — Я бы спросил, как тебе спектакль, но все и так видно.       — Это было потрясающе! Подумать не мог, что театр так захватывает! Это ведь «Мастер и Маргарита» – популярная классика – но она сыграна так, что ты находишь что-то новое даже в узнаваемых сценах…       — Ты можешь приезжать сюда, ходить на спектакли хотя бы по выходным.       — Придется объяснять родителям, на что мне нужны деньги. У отца зарплата небольшая, и будет тяжело скрыть от них частые отъезды, – он бодро расправил плечи. – Но я постараюсь находить возможности – больше без театра я жить не смогу.       — Может, еще успеем сходить вместе до моего переезда.       Роме позвонила мать. Он говорил с ней всего минуту: отчитался, что отправил справку, только вышел из театра и едет обратно в Хадыженск. Женщина спросила, почему он не зашел домой, но Рома съехал на нехватку времени и быстро положил трубку.       — Точно не хочешь с ними увидеться?       — Все равно скоро вернусь. И да, нам нужно очень быстро попасть на вокзал. Максимально быстро.       — У нас мало времени?       — Ну как тебе сказать. Автобус уходит через час.       — Так скоро?!       — Бежим на трамвай.       До автовокзала они добрались вовремя; запыхавшиеся, сели на места, и через три часа проснулись в Хадыженске.       В отличие от Краснодара, там почти не было фонарей, а маршрутки уже не ходили. Пришлось добираться до дома пешком. Рома не говорил подруге о том, когда возвращается – знал, что Лера не ляжет спать, пока не встретит и не накормит его. Тёма так вообще не рассказал матери об отъезде и теперь не хотел идти домой. Ребята воспользовались темнотой и шли по дороге, держась за руки.       — Интересно, закрывала ли Лера дом на ночь?       — Скорее всего – да.       — Тогда как мне попасть внутрь?       — Постучать?       — И всех разбудить? – Рома нервно выдохнул. – Черт, и почему я не подумал заранее…       — Пойдем ко мне? В смысле, в гараж. Там вроде диван раскладывается.       — А твои не удивятся, что ты дома не ночуешь?       — Пф, как будто им мало поводов до меня докопаться.       Ребята-таки отправились к дядиному дому. За день они так устали, что сразу начали готовиться ко сну. Диван, который когда-то раскладывался, сейчас даже не откидывался, а лишь неловко крякал.       — Сколько ему лет? – Рома смеялся, специально надавливая на спинку, чтобы та скрипела.       — Больше, чем нам, причем раза в два, – Анненский бросил тщетные попытки сделать что-то с этой развалюхой. – Придется лечь близко. Может, даже в обнимку.       — Ох, как жаль.       По лицу Тёмы блуждала нагловатая улыбка. Рома снял рубашку, аккуратно повесив её на дверцу серванта. Свою Тёма бросил на спинку дивана.       — А чего не повесил?       — Пф, все равно ее носить некуда.       Рома цыкнул и лег на место. Тёма пристроился рядом и засопел спустя две минуты. Лебедев гладил его по волосам и с удовольствием вдыхал их запах: они совсем потеряли сигаретное амбре. Рома чмокнул его в макушку. Он так близко: теплый, родной, улыбающийся во сне. Анненский машинально прижимался к Роме, отвечая на его легкие поцелуи, и до утра не выпускал Лебедева из объятий.       Их разбудил телефонный звон. Конечно, Лера переживала за друга и хотела узнать, когда тот будет дома. Он кое-как встал с дивана, нехотя оделся и, чмокнув Тёму в щеку, вышел из гаража. Солнце выстрелило ему в глаза до омерзения яркими лучами. Парень сморщился, потянул болящую после сна на неудобном диване спину и на негнущихся ногах побрел в дом, ставший ему родным.