Глупая игра

      — Заходи быстрей, мы жутко голодные!       — Вы что, до сих пор не позавтракали?       — Нет, тебя ждем.       Неисправимые люди. Почти десять, а они не садятся есть, пока не соберется вся семья.       «И меня считают ее частью». Это было и приятно, и неловко. Рома виновато улыбнулся, садясь за стол.       — Ну как съездил? – спросила бабушка.       — Отлично. Дела с институтом решил и даже в театр успел сходить.       Рома действительно сиял. Он вспоминал партер, горящие глаза Тёмы, его милое сопение и теплые руки, и жизнь казалась ему легкой и приятной. Чувства, посетившие его в это лето, тронули неопытное сердце впервые, и любая, даже незначительная мелочь, вызывала в нем восторг, который люди испытывают в первый и последний раз. По кухне разносился запах овсянки с ягодами, от чайника вздымался к форточке горячий пар, гремели ложки и хлюпали чашки, а Рома слышал совсем другое: вместо звона посуды – музыка с бала Сатаны, вместо кипения воды – сбивчивые вздохи. Кожа покрывалась мурашками, как от озноба, и приходилось беспрерывно есть, уткнувшись лицом в тарелку, чтобы скрыть глупую улыбку.       Следующие полчаса они обсуждали прошедший спектакль. Лебедев заметил, что подруга почти не принимает участия в разговоре. Обожающая все, что связано с театром, Лера ничего не спрашивала, а лишь дежурно улыбалась на шутки. Она выглядела, как всегда, ободряюще свежо и приветливо, но ее взгляд показался Роме странным.       «Потухшим», – осенило его. – «Неужели что-то случилось?»       Милое личико с опущенными уголками пухлых губ и большими полузакрытыми глазами казалось недорисованным, неживым, будто Лера переставала походить на себя без приподнятого настроения. То ли грустила она нечасто, то ли была особенно хороша в минуты веселья, но Рома и сам расстроился, смотря на подругу.       — Ром, прогонишь со мной стихи после завтрака? – девушка быстро справилась с едой и теперь ждала его.       — Конечно, не вопрос.       Он хотел поговорить наедине, узнать, не случилось ли чего, но Лера не дала ему шанса начать первым – сразу, как он встал из-за стола, Елисеева схватила его за руку и потащила в комнату; всучила листок с текстом, взяла себе второй и принялась что-то быстро проговаривать. Она перечитывала один и тот же стих: без интонации, без интереса, забывая и путая строчки.       — Нет, здесь «ни суда, ни милости». Давай заново.       — Да ну его к черту! – она всплеснула руками и упала на кровать. – До вступительных полторы недели, а я программу не знаю.       «Полторы недели – и все. У нас осталось всего полторы…»       — Я тебе говорила, что не смогу.       — Да расслабься, ты просто сегодня не в форме. Тебя что-то беспокоит?       — Нет, все хорошо. – она подложила под голову руки и уставилась в потолок.       — Уверена?       Лера перевернулась на бок, чтобы Рома не увидел смятения на ее лице.       — Не хочу тебя напрягать. Ты только начал веселеть, и тут я со своими загонами.       — Так, а ну не нудить! – он тоже лег на кровать и запрокинул руки. – Не надо думать о других во вред себе. Мы ведь друзья. Ты поддерживаешь меня всегда, даже приняла мою ориентацию – причем мгновенно. Сама знаешь, от разговоров становится легче.       «Я недавно в этом убедился – в очередной раз».       Девушка вернулась на спину и неловко ответила, сминая в руках листок со стихотворением:       — Просто… мне кажется, мы сильно отдалились друг от друга. Ты постоянно где-то пропадаешь, что-то недоговариваешь, мы почти не проводим время как раньше. Я не понимаю, в чем причина. Я тебя как-то обидела, или дело не в этом? Меньше чем через месяц ты уедешь, времени так мало, а мы тратим его так нелепо. Скажи честно, у тебя кто-то появился? Ты поэтому убегаешь?       Рома побледнел. И что ему отвечать? Что у него действительно кто-то появился, и этот кто-то сделал его жизнь такой прекрасной, что он даже не заметил, как стал портить Лере каникулы?       — Нет, у меня никого… почему ты раньше не сказала?       — Не хотела, чтобы ты чувствовал вину.       «Я все равно ее чувствую, но спасибо за заботу».       — Опять ты за свое, – он взял подругу за руку. – Прости, я сам должен был догадаться. Но и тебе не стоило молчать. Знаешь же: я дальше своего носа ничего не вижу.       «Когда же я перестану тебе врать?»       — Мне не хотелось давить на жалость…       — Ты и не давишь. Мне жаль, что я тебя расстроил. Мы правда должны с умом потратить оставшиеся дни.       — Если тебе хочется гулять в одиночестве, я не буду обижаться.       — В одиночестве можно гулять когда угодно, а сейчас мы должны быть вместе. Не стесняйся говорить о том, что тебя расстраивает. Хочешь, завтра сходим в лес?       — Окей, – она улыбнулось, и лицо будто вспыхнуло, осветилось от взлетевших вверх уголков губ. – Кстати, раз ты просишь не стесняться… мне так интересно, а есть у нас в компании мальчики на твой вкус?       Рома прокашлялся, покраснел, а потом отчеканил:       — Нет.       — Что, совсем никого? – Елисеева поднялась на локтях и стала трясти друга за руку. – Как тебе Вадим?       — Перекаченный.       — Даня тоже?       — Угу.       — Ну да, на твоем фоне они выглядят как участники боев без правил. А братья?       Лебедев рассмеялся.       — Волосы красивые, а так – не знаю…       — Какой ты привередливый! А Тёма?       Их щеки тронул одинаково яркий румянец. Забавно, что этот мальчик вызывал одну и ту же реакцию у двух очень разных людей.       — Нет. И вообще, я не знаю, кто в моем вкусе. Бывает, смотришь на человека, понимаешь, что он тебе нравится, а причины объяснить не можешь.       — Интересно посмотреть на парня, открывшего в тебе бисексуала. Этот не нравится, тот не нравится… Кто ж тогда понравился?       — Я пока, ну… не готов рассказывать. Сама понимаешь, ты можешь его знать.       — Конечно-конечно. Продолжим репетировать?       Рома не показывал, как его задели слова подруги. Голосок, совсем недавно пищавший что-то ненавязчивое, набирал силу и все больше мешал. Чем больше времени Рома проводил с возлюбленным, тем реже думал о проблемах этих отношений, но, оставаясь наедине с собой, захлебывался в раздумьях и сомнениях. После того как он пообещал Лере не отлучаться днем, и появилось больше «свободного времени», дурацкие страхи стали разъедать его как серная кислота, и Рома разрывался между любимым и подругой. Несколько следующих вечеров в компании они почти не общались. Он объяснил другу ситуацию, и тот, хотя и согласился, что Лебедев поступает правильно, немного загрустил. Теперь, чтобы проводить время вместе, им приходилось сбегать по ночам из дома и постоянно бояться быть разоблаченными. Роме это по-своему нравилось: он уделял достаточно времени обоим близким и немного угомонил совесть, но липкая неприязнь от вранья, все больше оседающая на стеках сознания, и подкрадывающаяся опасность мешали абсолютному счастью.       Все проблемы улетучивались, стоило ему очутиться в стенах гаража. Тёма выключал основной свет, оставляя гореть лишь слабую желтую лампочку, они устраивались на кряхтящем диване и подолгу беседовали. Их общение стало легким и искренним – даже в компании Тёма перестал играть роль гопника. Отец отчитывал его за постоянные шатания по ночам, но парень не реагировал – впервые после дядиного отъезда он был на своем месте.       

* * *

      — Р-о-о-м, – протянул Анненский. – у меня есть новость. Интересно?       — А то. Выкладывай.       — Я решил поступать в театральный.       Рома подавился блейзером.       — Да ладно! Боже, я так рад!       Он тут же заключил Тёму в объятия. Тот рассмеялся.       — А что тебя сподвигло? Ты так упирался, в Краснодаре даже слушать про это не хотел.       — Краснодар меня добил. Точнее, ты и наш поход на спектакль. Раньше я не видел реального театра и не понимал, что теряю. А потом ты мне его показал, и я осознал, что больше не смогу по-прежнему. Понимаешь, от этого не избавиться! Эти эмоции от просмотра, трепещущее сердце… нет, теперь иначе никак нельзя.       — Рад, что смог помочь. – Рома поцеловал Анненского в щеку.       — Знаешь, так было и с тобой. Я понятия не имел, каково это – влюбляться взаимно, хотеть быть с кем-то. Думал, моя «склонность» пройдет, и я ничего важного не упущу, пока не появился ты и не показал, какие можно испытывать чувства.       Лебедева захлестнуло умиление. Он взял Тёму за подбородок и собирался поцеловать, но тот оказался быстрее. Поцелуй вышел глубоким и очень страстным, чего Рома никак не ждал. Обычно за страсть отвечал он, как более взрослый и опытный, но в этот раз они поменялись местами.       — Ты быстро учишься. – удивленно протянул Лебедев.       — Просто у меня хороший учитель.       Они еще раз поцеловались.       — Я, кстати, решил добавить в программу собственный стих.       — Ты и стихи пишешь?! Боже, сколько еще секретов в этом парне?       — Вроде бы, ты знаешь почти все. Я не то, чтобы пишу. Так – балуюсь. Не Некрасов, конечно, но стараюсь.       — Покажешь?       — Только не смейся! – серьезно пригрозил Анненский. Рома уверил его в том, что не станет. Парень осмотрел комнату и, не найдя на полках тетради, хлопнул себя по лбу. – Я ее, кажется, дома оставил.       — Не боишься, что родители найдут?       — Боюсь, но никогда не знаешь, в каком часу ночи придет идея. Тетрадку я прячу. Надеюсь – хорошо.       — А наизусть не помнишь?       — Нет конечно, – указательным пальцем он ткнул себя в лоб. – В этой голове только реальные поэты.       Наступила тишина. Парни смотрели друг на друга открыто, но с некой лукавостью. Напряжение, не получавшее разрядки от неловко брошенных фраз, только множилось, грозясь ударить кого-нибудь током, если сейчас же куда-то не денется. Рома жаждал физической близости, но боялся надавить на возлюбленного, по которому не было понятно, готов он к переходу на большее или нет. Тёма не понимал, как показать свою позицию и неловко водил глазами по стеллажам с книгами. Ему пришла идея – забавная и достаточно странная, но казавшаяся идеальным выходом из положения. Тёма прочистил горло и предложил:       — Может, сыграем? Я придумал развлечение.       — Что нужно делать?       — По очереди угадывать, кому принадлежат строчки из стихотворений.       — Это такой тест на знание классики?       — Да. Играем на раздевание.       Он нагло сверкнул светло-карими глазами.       — Глупо как-то. – ответил смущенный Рома. Он никогда не играл на раздевание и даже не предполагал, что когда-то займется подобным.       — Что, боишься проиграть?       — Меня на понт не возьмешь.       — Если согласишься, я завтра принесу из дома тетрадь!       — Идет, начинай.       — «На тебя заглядеться не диво, полюбить тебя всякий не прочь».       — Это Некрасов. «Тройка», если быть точным.       Тёма кивнул головой. Шла очередь Лебедева.       — «Еще не раз вы вспомните меня, и весь мой мир волнующий и странный…»       — Гумилев.       — Да.       — Чувствую, мы останемся одетыми.       Лебедев усмехнулся. Действительно, если Тёма захотел раздеть его подобным образом, то его ждет фиаско. Он ведь обожает российских поэтов и не позволит себе оступиться.       Следующие раунды не приблизили ребят к победе: они шли нос к носу и не делали ошибок. Тёма, как выяснилось, тоже был хорош в поэзии, и они изощренно декламировали малоизвестные стихи, не сняв при этом ни единой детали одежды.       — «Что ты, Ветер, злобно повеваешь, что клубишь туманы у реки?»       — Эм… Пушкин? Сказка какая-то?       — Тём, побойся Бога! Это был «Плач Ярославны», – Рома радостно хлопнул в ладоши. – Снимай олимпийку.       Анненский остался в футболке. Рома на все отвечал правильно, чем сильно разозлил друга. «Он что, не понимает, зачем я это начал?» – негодовал Артём. – «Ну погоди, раз ты такой тугодум!»       — «Нальется в окна бирюза, воздушное нальется злато…»       — Лермонтов? – выпалил Анненский, не дослушав.       — Нет же! – выкрикнул Рома. – Это ведь Белый, серебряный век – как можно такое спутать?       Тёма ничего не ответил и снял кроссовки. Его возлюбленный негодовал, но, заметив на губах друга блуждающую улыбочку, притих и стал наблюдать за ним.       — Моя очередь, – хихикнул Анненский. – «За гремучую доблесть грядущих веков…»       — Наверное, Байрон?       Рома специально сказал неправильно. Он бы никогда не перепутал ни с кем Мандельштама – просто решил проверить свое предположение. Уголки губ Тёмы поползли выше, и Рома понял, что прав.       — Снимай-ка ремень, – кокетливо протянул Артём. – Снимай и говори строчку.       — Ла-а-дно. «Мне нравится, что Вы больны не мной, мне нравится, что я больна не Вами…»       Он выбрал легко узнаваемый стих, как бы намекая, что разгадал Тёмин замысел.       — Да что ты? Не мной он болен. Это Бродский.       — Да вы дилетант, друг мой. Мимо – Цветаева.       — Какая жалость. Что снимать?       — Браслет.       На днях Лера сплела всем цветные фенечки. Тёмина была светло-зеленой с голубыми зигзагами. Почти все мальчики сопротивлялись, но обаяние Елисеевой вынудило их нацепить яркие ниточки на руки.       — Ты серьезно – браслет?       — Не нравится игра? – Рома выгнул бровь. – Можем перестать.       Тёма лишь фыркнул на него и послушно стянул фенечку с запястья.       — «Я пришел к тебе с приветом рассказать, что солнце встало…»       — Фет.       Рома дразнил его, упивался его раздражением.       — Да. Говори.       — «Февраль. Достать чернил и плакать!»       — Пас… Пушкин.       — Ты издеваешься?! – вспылил было Рома, но пошел у него на поводу.       «Не знает он, как же. Наглый артист!»       — Футболку снимай.       — Уже лучше, – Анненский бросил ее на спинку дивана. – «Полковник наш рожден был хватом…»       — «Слуга царю, отец солдатам». Ломоносов.       Тёма хохотнул. Всем своим видом Рома показывал, что раскрыл его план и глубоко разочарован таким неуважением к классикам.       — Ага… Ломоносов, значит, – он ткнул пальцем в хлопковую рубашку. Друг послушно снял ее. – Ваш черед.       — «У лукоморья дуб зеленый…»       — Державин.       Лебедев истерично рассмеялся. «Ну нахал!»       — Мог хотя бы сделать вид, что играешь честно.       — Я тебе не Гринёв, чтоб честь смолоду беречь. Что снимать?       Рома с вызовом посмотрел ему в глаза. Тот, не скрывая ехидного ликования, отвечал тем же. Продолжать игру не было смысла, и оба это понимали. Лебедев придвинулся ближе, обнял друга за талию и прошептал:       — Я сам.       Взгляд, полный решимости, прошелся вверх-вниз по торсу. Вслед за ним это повторила рука. Тёма ответил так же смело. Никто из них больше не сомневался – какие тут могут быть сомнения? Они выбрали друг друга, нашлись среди сотен чужих, далеких людей, а значит все, что происходит – чудо. Ведь встретились они не в мегаполисе, а в маленьком южном городе, совершенно случайно оказавшись в одной компании.       Анненский остановился. Рома сразу же отпрянул и, напрягшись, спросил:       — Передумал?       — Нет! Просто… ну, ты так уже делал?       Он тут же пожалел, что этот вопрос был задан вслух. Рома ответил:       — Нет.       — Я не знаю, как. У нас по классу гулял один диск, но там только с жен…       — Не думай об этом. Просто доверься мне. Я перестану, как только скажешь.       И Тёма доверился. Все, что этот человек говорил или делал, доставляло ему удовольствие. Не может ведь в этот раз быть по-другому?       За каждым поцелуем шел следующий – более резкий, глубокий, чувственный; за каждым касанием – новое, наглое, до дрожи приятное. Тёма лег на диван, уперся лопатками в скрипучую пружину, звук которой заставлял его смеяться Роме в губы. Тот, нависая над ним, целуя так часто, как ему могло позволить дыхание, начисто забыл о любых звуках, исходивших не от Артёма. Он смеется – это хорошо, значит – не напряжен, но Роме хотелось от него других звуков.       Тогда он освободил себя от лишней одежды: снял обувь, шорты, и не глядя швырнул их на пол – хорошо хоть рубашку успел повесить до конца игры. Еще пара минут, пара поцелуев, и смех прекратился. Его обвили сильные, мозолистые руки, притянув к себе так близко, что не хватало места для полноценного вдоха. Впрочем, думать об этом уже никто не собирался. Важен был лишь долгожданный момент полного единения – одновременно пугающий и манящий, до которого, казалось, они совсем не знали жизнь. Ласкаясь и изучая друг друга, мальчики совсем забыли, что не одни – на тумбочке рядом с диваном лежал Владимир Набоков и деликатно отводил глаза в сторону.       Подростки не знали, сколько времени прошло с того момента, как они завершили игру. Должно быть, много, потому что за окном была непроглядная темень. Тёма подметил это, лежа на Роминой груди и пытаясь восстановить дыхание.       — Мне скоро домой.       — Может, останешься?       — Лера по утрам заходит – пожелать хорошего дня. Как я оправдаю свое отсутствие?       Анненский фыркнул.       — Ты… ты как? – спросил Рома.       — Хорошо, – он улыбнулся. – А ты?       — И я. Не знаю теперь, как буду смотреть на тебя в компании. В смысле, как буду просто смотреть и ничего не делать.       Тёма звонко рассмеялся, увлекая парня в поцелуй.       — Придется ждать до ночи, уж извини. А я еще специально буду приходить в коротких шортах, снимать футболку, если жарко, звать всех на речку…       — Тогда я быстро тебя скомпрометирую. – Рома ткнул его пальцем в ребро, чтобы вызвать щекотку. Тёма, как он совсем недавно выяснил, страшно ее боялся.       — Боже, прекрати! – тот так смеялся, что из глаз полились слезы. – Ладно, обещаю не соблазнять у всех на виду!       Рома несколько раз порывался встать, но Анненский в последний момент возвращал его на диван. Собрав, наконец, волю в кулак, он рывком поднялся, быстро оделся и потянул за собой Артёма.       Свет, как всегда, был в дефиците. Фонари не горели на половине участков. Ребят это расслабило, и они иногда хватались за руки.       — Не пойдешь ночевать домой?       Анненский отрицательно помотал головой:       — Я слишком счастлив, чтоб туда возвращаться.       Их пожирало чувство скоротечности времени. Его оставалось так мало, что болела душа. Раньше казалось, что они все успеют – времени ведь предостаточно, а сейчас оба ненавидели стрелки часов, тикавших так мерзко, что хотелось их разбить.       Рядом с домом Леры они остановились, тихо прощаясь. Никто не знал об их ночных встречах, и нужно было сохранять осторожность.       — Завтра придешь?       — Да. Напоминаю, ты обещал показать мне свои стихи.       — Я буду скучать.       — Мы расстаемся меньше, чем на сутки. – Рома взъерошил ему волосы.       — Лучше бы побыл еще.       — Я и так не высыпаюсь: встаю ни свет ни заря, а по ночам к тебе бегаю. У меня уже синяки под глазами.       — Они и до этого были. – Тёма поднялся на носочках, шепча слова ему в губы.       — Но сейчас я совсем как зомби! Тебе приятно целоваться с зомби?       Анненский ответил решительно – без использования слов. Было так нелогично сейчас целоваться – нелогично и глупо – но так приятно. Они выпустили друг друга из объятий и уже хотели разойтись, когда услышали рядом чей-то противный голос:       — Вы чего тут шляетесь? – воскликнула соседка. – Шо, дома не сидится?       Испугавшись, Тёма отскочил от друга почти на метр. Марина Петровна, видимо, появилась не так давно и видеть их поцелуй не могла, но Анненский временно потерял над собой контроль.       — Мы… да мы…       — Хорош мямлить, а ну дуйте отсюда! – она обратилась к Роме. – Или мне Палне рассказать про твои шатанья по ночам?       — Нет необходимости, я в первый раз так вышел.       — Первый раз он вышел! Шо думаешь, я тебя раньше не видела?       Было непонятно, блефует женщина или нет, но мальчики ей поверили – сработали паника и эффект неожиданности.       — Извините, – промямлил Рома. – Мы уже уходим.       — Всего хорошего!       Марина Петровна скрылась за стенами дома. Парни выдохнули и, перекинувшись обеспокоенными взглядами, молча разошлись.