Глупая игра

      Утро Лера начала как обычно, ничем не напомнив другу о вчерашнем разговоре.       — Я сделала нам чай! – провозгласила она, радостно влетая в комнату. – Собственный сбор.       — Надеюсь, с ягодами? – Рома ответил, не отрываясь от блокнота.       — Конечно, – она подошла ближе, встав ему за спину. – Новый список дел? Ты еще старый не закончил.       — В этом и проблема. Не представляю, как разгрести все до возвращения в Краснодар.       — Сделаешь потом. Иногда можно и расслабиться.       «Я уже расслабился. Так расслабился, что довел тебя до слез».       — «Закончить книгу», «Написать эссе по прочитанному», – она указала на небрежно зачеркнутую строчку. – «Сказать ей»? Что сказать?       — А, это про маму, – соврал Рома. Ложь в последнее время давалась ему куда проще, чем раньше. – Хотел рассказать ей про себя.       — Почему передумал?       — Не надо родителям этого знать. Мало ли, за больного посчитают, или начнут спрашивать про «коварного соблазнителя».       — Это и мне интересно. Раньше ты мне все рассказывал, – она присела на диван. – Не понимаю, что в этом такого. Я про тебя знаю, против ничего не имею, почему ты скрываешь?       — Я… придется раскрывать его, а он не хочет. Это не только моя тайна.       — Вы все равно не вместе. Он бы не узнал, а я бы никому не рассказала.       Стремясь скрыть возникшее по привычке напряжение, Рома щелкнул подругу по носу и игриво добавил:       — Любопытной Варваре… ну ты помнишь. У нас там чай стынет.       Не добившись ничего толкового, Лера повела друга на кухню.       

* * *

      Пребывание в компании не доставляло никому прежнего удовольствия. В воздухе витала какая-то недосказанность, и все это чувствовали. Тёма, стыдясь пролитых накануне слез, отгородился от остальных и не проявлял заинтересованности ни в общении, ни в какой-либо близости. Рома, снедаемый самим собой, был то слишком дерганным, то меланхоличным. Ему передавалось настроение возлюбленного, и он не мог помочь ни себе, ни ему. Анненский боялся разоблачения, родительского гнева, одиночества, тянущего к нему свои мерзкие ручонки. Рому бесили сомнения, тень, упавшая на их беззаботные отношения, и осознание собственного бессилия. Он закрутил себя в сложную игру, где никто не мог выйти победителем. В добавок ко всему, он потерял расположение Вадима. Тот перестал скрывать свою неприязнь. Ромина манера речи, движения, стиль в одежде, отношения с сестрой – все казалось Вадику неприятным, и он всячески выискивал в парне минусы, чтобы указать на них Лере.       — Ты не видишь, так я скажу. Твой дружок здесь засиделся.       — Рома давно уже свой. В чем проблема?       — Он ведет себя как дома. Пропадает куда-то, тебя в известность не ставит, ходит тут не как гость, а как хозяин.       — Подумаешь, уходит иногда. Что в этом такого? Он вежлив, помогает нам по хозяйству. Брюзжишь, как теть Марина.       — Между прочим, теть Марина сказала, что видела его ночью на улице. Вот что ему было там делать?       — Когда это она такое сказала?       — Вчера. Мы как раз шли домой. Она поругалась, что мы мешаем ей спать и удивилась, что твой… этот не с нами. Говорит, несколько раз видела, как он посреди ночи домой возвращается.       — А чупакабра ей случайно не мерещилась? Зачем Роме бродить по ночам?       — Это ты у него спроси.       После этого разговора Лера в конец расстроилась. Ладно бы только ей казалось, что Рома изменился, но это заметили и другие. Слишком много совпадений, так ведь не бывает? Ей хотелось выяснить все, докопаться до правды, но она продолжала молчать, переживая грусть в тишине, за закрытой дверью. «Он имеет право хранить секреты. Я привезла его сюда, чтобы отвлечь от грустных мыслей. Пусть радуется – нечего мне лезть со своими проблемами».       Пока Рома отмалчивался, его возлюбленный попал в неприятную ситуацию. Мать, наблюдавшая за ночной дракой со стороны, увидела фотографии, выпавшие из тетради. Утром, во время завтрака, она спросила сына:       — Что это за мальчик на фото?       — Какой мальчик? – Тёма не сразу понял, о ком речь.       — С которым ты обнимался.       — Друг.       — Друг?       — Ну не подруга же. А что?       — Сынок, не пойми меня неправильно, но… он нормальный?       — В каком смысле? – напрягся Анненский.       — В прямом. Он не ведет себя как-то странно?       — Нет. Что ты докопалась до меня?       — Стих, который ты написал… он, я надеюсь, не про него?       — Мам, ты в себе? – взбесился Тёма. – Что за разговоры? Мы просто дурачимся, по-дружески. Ты с подружками не обнимаешься?       — Обниматься – это еще ладно. Но он ведь тебя в щеку целовал!       — Тебе показалось. – он швырнул ложку на стол и пошел к себе.       — Я просто не хочу, чтобы ты общался с нездоровыми! – крикнула вслед мать.       — Тогда запрети отцу со мной разговаривать!       Тёма сделал вид, что такие подозрения ему противны, но внутренне страшно расстроился. «Если мать считает меня больным, то что остальные скажут?» Он стал прокручивать в голове все, связанное с Ромой, и почувствовал себя неловко. Воспоминания показались ему постыдными. «С чего мы взяли, что это нормально? Не могут же все вокруг ошибаться». Моменты задушевных разговоров по-прежнему радовали его, но все, что касалось физической близости, заставило в очередной раз усомниться в себе. «Может, любовь между мужчинами хороша лишь если она платоническая?» Вечером, в гараже, он решил серьезно поговорить с возлюбленным.       

* * *

      Тёма рассказал об утренней перепалке и притих. Друг не посчитал ее значимой, хотя увидел, что Анненский отнесся к словам матери с большим вниманием.       — Чего такой задумчивый? – спросил Рома, касаясь губами его щеки. Анненский не ответил и отодвинулся. – Ты расстроен из-за матери?       — Нет, просто не хочу целоваться. Мне вообще кажется, что мы перегнули.       — С этим? – Лебедев потянул его на себя.       — Ром, я серьезно! – он отстранился. – Ты почему уверен, что это нормально?       — Потому что таких людей много. Страх, что нас увидят, я еще понимаю, но неужели ты до сих пор не принял себя?       Лебедев читал книги и статьи на эту тему, смотрел фильмы про разные виды любви и не жил в атмосфере гомофобии, поэтому пережил осознание своей сексуальности довольно легко, не задаваясь вопросами этики так часто, как это делал Тёма. Поведение возлюбленного напомнило Роме героя прочитанной им книги, и он страшно взбесился.       — Принял, но… не знаю, после маминых намеков и того разговора с Вадимом сомневаюсь. Кажусь себе каким-то… нездоровым, что ли.       — Я, то есть, тоже нездоровый?       — Нет, Ром, ты что! Ты ведь не гей.       — Но и не гетеро.       — Для тебя это, может быть, так – временное помешательство.       И вновь Роме вспомнился герой из книги. Тот тоже когда-то любил мужчин, но затем (то ли из-за общественного порицания, то ли просто так) охладел к ним. Из-за этого расстроилась его многолетняя дружба, и Рома, переживавший за судьбу брошенного любовника как за свою, разозлился, не желая даже косвенно быть похожим на того «перебежчика».       — Так ты это называешь? То есть, все, что между нами, просто помешательство?       — Нет, ты не понял. Я это к тому, что ты переболеешь: в конце концов, найдешь хорошую девушку, женишься и будешь счастлив, – Анненский не знал, откуда взялась такая уверенность. Он хотел многое обсудить, но друг лишь отвечал вопросом на вопрос. – А что делать мне? В смысле, я так и буду прятаться ото всех?       — Я хочу быть счастливым не с теоретически возможной женщиной, а с вполне реальным тобой. И нам совсем не обязательно прятаться – можем куда-нибудь уехать и жить заурядной семейной парой – с кошками и хомячком.       — Это глупо. – Тёме не нравилось, что друг всерьез не говорит с ним о будущем.       — Почему сразу «глупо»?       — Как минимум потому, что ты скоро уезжаешь. Я с тобой важными мыслями делюсь, а ты все шуточки шутишь.       — И вовсе я не шучу.       Рома старался лишний раз его не расстраивать, поэтому игнорировал назревающие вопросы. Он тоже много думал, но не хотел, чтобы их последние совместные дни были чем-то омрачены. Анненский воспринимал это как несерьезное к нему отношение.       — Давай по факту: ты оставаться собираешься?       — Нет.       — С женщинами встречаться можешь?       — Наверное, да.       — Вот именно.       Он не мог смириться, что друг вот-вот уедет, и он вновь останется один. Тёма ревновал его к Питеру, к будущим девушкам, с которыми он может общаться, и ко всей его дальнейшей жизни. Собственное будущее представлялось ему довольно мрачным: даже если он решится переехать и стать актером (а он в последнее время сомневался, сможет ли уговорить маму уехать с ним и сможет ли оставить ее в случае отказа), то по-прежнему будет один. Не факт, что найдется еще один человек, кто примет его и полюбит, как это сделал Рома. У друга, Анненский был уверен, все сложится хорошо: он умен, красив и интересен, едет в большой город – идеальный старт. Рома был первым человеком, к кому он сильно привязался, и его отъезд казался Тёме предательством.       — Если примешь себя, тоже будешь счастлив.       — Глупости. Нам с тобой повезло встретиться, но не думаю, что это когда-то повторится.       — То – глупо, это – глупо, – передразнил его Лебедев. – Других слов не знаешь? Ты и наши отношения так видишь?       Он промолчал.       — Тём, что ты хочешь от меня услышать? – парень придвинулся ближе и уронил голову ему на плечо. – Я от своих переживаний устал, а теперь и ты грустишь. Что я должен сказать, чтоб ты повеселел?       «Сам не знаю: что остаешься, что мы не расстанемся, что я не буду опять один…» Тёма злился на обстоятельства, которые не мог поменять, и на друга, не желавшего разделить его печаль.       — Обиделся и даже не придумал, на что. – шутливо хмыкнул Лебедев. Тёма скинул его с плеча и раздраженно ответил:       — На то, что ты оставляешь меня одного.       — Приезжай ко мне в Питер.       — Не неси чушь. На что мы там будем жить?       — Придумаем.       — Почему ты не хочешь быть серьезным?       Рома сам не знал, что на него нашло. Так было в его жизни всегда: после череды тревог он становился бесконтрольно веселым, а через время опять приходил в норму. Переживания прошедшей недели так вымотали его, что он оказался не способен дальше держать лицо и поддался очередному импульсу.       — Я просто не понимаю, зачем об этом говорить. Ты жалуешься, что остаешься один, я тебе предлагаю выход, а ты недоволен. Что еще тут обсуждать?       — Ты пойми, факт есть факт: даже если я перееду, придется постоянно скрываться. Тебе это надоест, и ты выберешь легкий путь – начнешь встречаться с девушкой. Ты открытый, не любишь притворяться, хочешь в будущем семью, детей… я, как и любой другой парень, тебе этого не дам.       — И что, нам просто разойтись по разным углам, как будто ничего не было? Сейчас-то все хорошо.       — Это скоро кончится.       Рома сопротивлялся, не хотел развивать эту тему, но друг не отставал. Он толком не понимал, зачем это начал – какой смысл разводить лирику там, где нужно просто принять обстоятельства – но и остановиться уже не мог. «Спасибо, мам, за сказанные вовремя слова. Теперь я вообще ни в чем не уверен».       — Мы можем временно общаться в аське, по скайпу… много есть вариантов. – лениво ответил Рома.       — И все они ни о чем.       «Черт, да сам знаю!» – закипал Лебедев. – «Глупо себя обнадеживать – в Краснодар я не вернусь, скрываться вечно не смогу. Ну и что теперь, раз мы оба это понимаем? Почему нельзя провести последние деньки спокойно?»       — Что ты хочешь от меня услышать? – сказал он резче, чем планировал.       — Не знаю. Просто меня бесит, что ты ведешь себя как ни в чем не бывало.       — Я просто не загоняюсь из-за чьих-то слов, в отличие от тебя.       Отвечать Анненский не стал. «Он не понимает, что я чувствую. Бесполезно доказывать». Рома действительно мало что понимал. Обижаться на слова матери казалось ему странным – ну пусть говорит, им-то что. Игнорируя «детские обиды» Тёмы, он противоречил сам себе – к словам своей матери он равнодушен не был, но не замечал этого, и считал, что друг просто капризничает. Каждый остался при своем мнении – только зря поссорились.       

* * *

      После разговора в гараже их отношения изменились. Гордецы по натуре, они не хотели признавать правоту друг друга. Тёма ждал, что возлюбленный почувствует то же, что и он, а Рома наоборот – стремился ничего не чувствовать. Два дня они не виделись наедине и почти не разговаривали. В конце концов, Рома пошел с эгоизмом на компромисс и написал другу короткое сообщение:       «Не хочешь съездить искупаться?»       «Ого, ты со мной разговариваешь?»       Лебедев разозлился. Он тут контакт наладить пытается, а Тёма язвит. Анненский так выпускал пар. Будучи обидчивым, он нуждался во времени, чтобы остыть.       «Не хочешь – как хочешь».       «Я не сказал, что не хочу. Приходи в гараж утром, часов в семь».       Встретившись наедине, они немного оттаяли. Тёма улыбнулся, и Лебедев почувствовал укол вины. «Как я мог не говорить с ним целых два дня?» Обиды теперь казались ему надуманными, и он понадеялся, что Тёма не попытается возобновить разговоры о будущем.       — Хорошо выглядишь.       — В кой-то веке выспался.       — На речку пойдем, или на озеро?       — Давай на озеро.       Тёма кивнул. Они стояли друг напротив друга, ничего не говоря. Анненский неловко кашлянул и спросил:       — Как Лера?       — Дуется, молчит. Мне кажется, она ждет не дождется, когда мы уедем.       — А ты… ждешь?       — А как ты думаешь? – Лебедев рассмеялся. – Я в ужасе. Прохожу мимо часов, и так хочется их сломать…       Тёма сократил между ними расстояние и крепко его обнял. Рома сомкнул руки на талии возлюбленного, скрепляя объятия.       — Поехали, пока время есть, – сказал Тёма, отстраняясь. – Мать достала своими расспросами, кое-как отпросился.       — Все пытается выяснить, в каких мы отношениях?       — О да, – парень рассмеялся и закатил глаза. – Ее это, видимо, очень волнует.       — И что ты отвечаешь?       — Либо ничего, либо строю из себя глубоко оскорбленного.       — Не допускаешь, что когда-то расскажешь ей?       — Вряд ли. Боюсь, ее удар хватит.       В шуточных разговорах прошла вся дорога. Мальчики боялись зайти на опасную территорию острых тем, предпочитая говорить о пустом или целоваться. Остановив машину подальше от дороги, они разделись и нырнули в озеро. Утки, не привыкшие, что на их территорию вторгаются, негодующе закрякали, и друзья задобрили их припасенным заранее хлебом. Стояла отличная погода: голубое, безоблачное небо, приятный ветерок, теплая вода. Свет, попадавший на склоненные к озеру ветви, делал листья золотисто-салатовыми. От уток по воде шла рябь, и она блестела, будто завлекая к себе прохожих. Залюбовавшись, Рома потерял друга из виду, и тот, пользуясь моментом, подплыл сзади и накрыл его фонтаном мощных брызг.       — Господи! – испуганно крикнул Рома. – У меня чуть сердце не остановилось!       Недолго думая, он набросился на Тёму в ответ, пытаясь утащить его под воду. Минут двадцать они дурачились, вереща и гоняясь друг за другом, как пятилетние дети. Рома хорошо плавал, но Артём был выносливей, и в конце концов смог победить в воображаемых петушиных боях.       — Все, все, я капитулирую! – Лебедев поднял руки вверх и вышел на берег, сразу завалившись в невысокую траву.       — Клещей не боишься? – Тёма плюхнулся рядом.       — Я умею их снимать. После прошлого раза научился.       Их обдало ветром, казавшимся неприятным после купания в теплой воде. Анненский поежился, и друг раскинул руки по сторонам, приглашая его лечь ближе.       — Уверен? Улица, все-таки.       — Ты тут много прохожих видишь?       За все время, что они были на озере, мимо проезжала всего одна машина. Аргумент сработал, и Тёма прижался к возлюбленному, согревая тем самым и тело, и душу. Тот стал выводить на его руке линии, нежно касаясь холодной кожи кончиками пальцев.       Некоторое время они молчали – не хотелось портить момент. Погруженный в раздумья, Анненский вздохнул и печально, не понимая, что говорит вслух, произнес:       — Что с нами будет дальше?       — Я не знаю. – хрипло ответил Рома.       — Про нас узнают.       — Не узнают. Не спалимся же мы за три дня до моего отъезда.       Он хотел сказать «до расставания», но не решился. Артём отрешенно смотрел вдаль, все больше погружаясь в меланхолию.       — Почему мы оба парни? – вдруг выдал он. – Был бы кто-то из нас девушкой, за нас бы все радовались.       — Правильно спросить не «почему мы парни?», а «почему мы не родились где-нибудь в Нидерландах». Нам и не нужна ничья радость. Только своя.       Про себя он добавил: «Если бы она была».       — Пошли купаться, пока солнце не спряталось. – Рома кивнул в сторону серой тучи, стремящейся закрыть собой все лучи.       Он тут же прыгнул в воду. Нехотя, Анненский встал с нагретого места и нырнул следом. Ромы нигде не было.       — Топиться собрался?       Ответа не последовало.       — Ром?       Тишина.       — Черт, куда ты делся?       Где-то за деревом послышалось хихиканье. Тёма нырнул под ветви и обнаружил там Рому.       — Боже, напугал.       — Скажи, классное место? – он подплыл ближе. – Укромное.       Вместо ответа парень обвил его шею руками и поцеловал. Скрытые в тени деревьев, они наконец почувствовали свободу. Рядом – ни души, только руки, губы и бешено бьющиеся сердца. Казалось, именно о таких чувствах говорят музыканты и писатели, про такое снимают фильмы. Ощущение чего-то великого, редкого и прекрасного захлестнуло их с головой, и они целовались, не отрываясь друг от друга даже для того, чтоб набрать воздуха.       Откуда-то с берега донеслись голоса. Говорили совсем недалеко, но мальчикам показалось, что звуки попали к ним из другой вселенной.       — Кого там принесло? – прошептал Лебедев.       — Тихо! – Тёма закрыл ему рот и смачно выругался. – Походу, это Вадик. Слышишь, меня зовет?       Рома, не одобрявший ругательств, сам произнес острое словцо.       — Что будем делать?       — Ты – сидеть тут и не издавать ни звука, а я выйду на берег, иначе не отцепится.       Вадим вновь крикнул его имя, и Тёма выплыл из-под дерева, борясь с нарастающей тревогой.       — Привет, – обратился он к стоящим на берегу Дане и Вадиму. – Вы чего здесь?       — Да мы тачку перегоняем, – Даня кивнул на старенький «Жигуль», припаркованный у озера. – Починили, теперь вот клиенту везем.       — Остановились умыться, видим, твоя припаркована. Че ты тут забыл?       — Да так, искупаться захотел.       — Чего не на речке?       — Надоело.       Вадик окинул берег внимательным взглядом.       — Один тут?       — Да.       — Понятно. – парень кивнул на лежащую неподалеку обувь и ехидно улыбнулся.       Тёма проследил за его взглядом и побледнел: рядом с его кедами валялись Ромины «Адидасы».