Глупая игра

      Несколько секунд Вадим сверлил друга издевательским взглядом, а затем хмыкнул и протянул:       — Ну купайся. Не будем тебя отвлекать.       Они уехали, а Тёма завалился в траву, уронив голову на колени. Рома показался через пару минут после того, как перестал слышаться рев мотора.       — Что с тобой?       — Ничего, просто думаю, можно ли было сглупить еще сильнее, чем мы, – он указал на обувь. – Говорил же, что про нас узнают.       — Ты погоди расстраиваться. Кроссовки – слабое доказательство.       — Из-за таких мелочей и возникают подозрения. Нас видела теть Марина, мать спрашивала про фотки, теперь еще и Вадик… а если он расскажет всем, что видел нас?       — Он ничего не видел. Мало ли зачем тебе понадобилась вторая пара обуви.       — Поехали домой. – бросил он, подходя к машине.       В дороге они не говорили о случившемся, перебрасываясь лишь короткими, бессмысленными фразами.       Анненский припарковал автомобиль, но уходить из гаража не спешил. Рома тоже медлил с прощанием: казалось, друг хочет что-то сказать, но не решается.       — Я пойду? – спросил Лебедев.       — Иди, – он запнулся, – Нет, стой, – Тёма подбежал к нему и всучил недавно проявленные фотографии. – Будет лучше, если они останутся у тебя. Не хочу, чтобы кто-то даже в теории мог их найти.       — Ты уверен?       — Не обижайся, я хотел бы их оставить. Сам понимаешь, если родители найдут тайник…       — Я понял. – перебил Рома, пряча снимки в карман шорт.       Поддавшись внутреннему порыву, он удержал руку, из которой только что взял фотографии, в своей. Друг не отстранялся, и Лебедев, посмелев, легко поцеловал его в краешек губ. Поцелуй был приятным и невинным, почти как тогда, в огороде. Тёма прижался к нему, но через мгновенье, упершись руками Роме в грудь, отпрянул и жалобно попросил:       — Останови меня. Запрети себя касаться.       — Не хочу. Мне это нравится.       Тёма отошел сам и, желая намекнуть, что другу пора, посмотрел на часы.       — До вечера? – спросил тот.       — Да, до вечера.       Он собирался уйти, но задержался у выхода. Что-то внутри не давало ему просто открыть дверь и исчезнуть. Тёма жаждал остаться один – нужно было выпустить пар – но и выгнать друга язык не поворачивался, поэтому он бесцельно слонялся туда-сюда, разглядывая полки. Анненский коснулся театральной программы с «Евангелие от Воланда» и, натянуто улыбаясь, произнес:       — Знаешь, а мы чем-то на них похожи, – Артём указал на актеров, игравших Мастера и Маргариту, – «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке…» Ты же чувствуешь напряжение, когда мы вдвоем? – он почесал затылок и неловко рассмеялся. – Прошу, скажи, что чувствуешь, иначе я себя возненавижу.       — Иногда чувствую. Не знаю, почему.       — Может, потому что это неправильно?       — Может и неправильно, – раздраженно ответил Рома. – Но никому не мешает. Да и что делать, если так хочется?       Тёма с вызовом поднял глаза на друга, достал из серванта оставленную там полупустую пачку, вынул оттуда сигарету и, зло чиркнув спичкой, закурил.       — Что ты делаешь?! – из-за дыма Роме тут же захотелось кашлять.       — А на что похоже? – тот сверлил его наглым взглядом.       Рома попытался вырвать сигарету из рук возлюбленного, но он проворно уворачивался.       — Ты же бросил курить, зачем опять начинаешь?       — А почему нет?       — В смысле «почему»? Потому что этого нельзя делать!       — Нельзя, но так хочется… – передразнил Анненский.       — Ты сравниваешь наши отношения с гребаным курением?       — По-моему, много схожего. Они тоже вредят.       — Каким образом?       — Тебе, может, и никаким, а мне, напоминаю, еще тут жить. Ты-то, конечно, хорошо устроился: уедешь, и все тебя забудут, а мне как быть, если они догадаются? Тебе ли не знать, как у нас относятся к таким, как я. Так что да, наши отношения вредят. Не только мне – тебе тоже.       — Ошибаешься, мне это никак не повредит! – в глазах Ромы мелькнул злой огонек.       — Да что ты? – Тёма изменил тон. Яд сочился из каждого его слова. – То есть, на чувства Леры тебе уже наплевать?       — Конечно нет, но она со временем поймет. – Рома так и не сказал ему об их с Елисеевой ссоре. Он не был уверен в том, что говорил, но бурлящая внутри ярость оказалась сильнее доводов разума.       — А твои родители?       — А что родители? Им зачем знать?       — Ну как, – Тёма был зол и специально говорил то, что по-настоящему задевало Рому. Чувствуя себя отвратительно, он сохранял на лице выражение саркастического пофигизма, этим выводя из себя собеседника. – Ты много лет пытаешься доказать им, что идеален: учишься хорошо, переезд затеял… в общем, всеми силами показываешь, что достоин любви, не так ли?       — Что с того? – буркнул Рома, догадываясь, к чему друг ведет.       — Ты правда думаешь, что они не узнают, а? Рано или поздно все вскроется, и они разочаруются в тебе навсегда.       Казалось, Тёме ничего не стоило говорить эти слова. Лебедев трясся от злости, видя, как он улыбается. Анненский знал, что озвучивает главный Ромин страх – разочаровать семью, и делал это нагло, играючи, будто издеваясь над ним.       В спорах Артём всегда занимал позицию трикстера, боясь проявлять искренние эмоции. Он иронизировал, шутил, жестикулировал – что угодно, лишь бы не дать слабину. Страх и обида на друга за его несерьезность трансформировались в гнев, и Тёма упивался им, проверяя на прочность и себя, и возлюбленного.       — А как ты хотел? – не унимался он. – Думал, уедешь, оставишь меня разгребать это все, а сам останешься чистеньким? – закипая, он встал к Роме так близко, что их плечи соприкоснулись.       — Я никогда так не думал, потому что не вижу в нас ничего грязного. – Лебедев сам не заметил, как взял его за руку.       — Легко так говорить, если не живешь в маленьком городе, где все друг друга обсуждают, – Тёму чуть попустило, но он захотел вылить из себя все обиды. – Неужели ты готов променять работу стольких лет и заветную мечту на какие-то отношения? Ради увлечения все перечеркнуть?       Рома прожигал его тяжелым взглядом.       «Скажи да, умоляю», – думал про себя Анненский. – «Я наговорил тебе всякого бреда, я дурак, но пожалуйста, скажи, что ты не оставишь меня одного. Успокой нас двоих, пообещай, что не бросишь меня с этими коршунами, и я плюну на всех, чтобы пойти за тобой хоть в преисподнюю!»       Они стояли очень близко, держась за руки и сцепившись взглядами, точно конкурирующие за первенство в прайде львы. Гордость не позволяла им отступить, и каждый гнул свою линию до конца, внутренне проклиная себя за решение поехать с утра на озеро.       Тишина резко оборвалась, когда Рома негромко, стараясь придать голосу недостающей твердости, произнес:       — Ты прав. Я не готов так рисковать. И тебе не следует. Если о нас узнают, будет плохо обоим. Ты потеряешь друзей, а я – родителей. Нужно прекратить, иначе мы все испортим.       Раньше мысль о родителях Рому не заботила – он был уверен, что они никогда не узнают. Но ведь он так же уверял себя в том, что сможет балансировать между любимым и подругой, что их не смогут даже заподозрить… Слова Тёмы его страшно взволновали, кроме того, в нем взыграла прошлая, не отпущенная обида. Год назад Денис воспользовался их близостью, чтобы выместить на нем скопившийся негатив. Он знал все его слабые места и беспощадно их атаковал. То же самое сейчас делал Тёма, упомянувший семью лишь для того, чтобы вылить на него свою боль.       Несмотря на гнев, Роме было сложно говорить о расставании вслух. Он понимал, что нужно все закончить, но слова никак не хотели слетать с языка, застревая в горле. Что-то мешало ему быть хладнокровным, и от этого становилось еще паршивей.       Больше он ничего не сказал. Слова прозвучали как приговор. Парни замерли друг напротив друга, ошарашенные и злые. Тёма уже сто раз пожалел о том, что спровоцировал скандал, и до последнего надеялся услышать от возлюбленного что-то утешительное. К несчастью, все надежды рухнули. Рома все-таки оставит его, потому что есть что-то важнее их чувств. Пытаясь вернуть себе контроль над телом, Артём отшатнулся в сторону и расцепил их руки.       — Мы совсем прекратим общение, даже дружеское?       — Так будет лучше.       Кровь отхлынула от лица, неприятно засосало под ложечкой. Анненский не верил, что они к этому пришли и что инициатором разрыва был он сам. Заигравшись, он не сразу заметил перемену на лице Ромы – оно было мертвенно спокойным. Лебедев не привык делиться своими чувствами, поэтому просто их подавил – больше он ни при ком не будет плакать.       — Мы могли бы остаться друзьями.       — Ты был прав, это ни к чему не приведет. – отрезал Лебедев.       — Нет, я неправ, я сказал глупость! – в сердцах он схватил Рому за запястье.       — Глупость – это оставлять себе труп домашнего животного в память о чем-то хорошем. Ты сейчас предлагаешь именно это, – Рома печально вздохнул. – И потом, ты все еще нравишься Лере. Общаясь с тобой, я буду вспоминать, как бесчестно поступил с ней.       — И ты готов уехать и забыть все, что было?       — Ты намекал на это пару минут назад. – справедливо заметил Лебедев.       — Я говорил только об отношениях.       — Не суть.       — Как ты можешь…       — Послушай, – он опустил руки Тёме на плечи. – Все, что было, было прекрасно. Я никогда не забуду наших многочасовых разговоров о книгах и философии, наших вечеров, посиделок в гараже, песен в компании… Это не просто летний роман, а что-то более важное, но оно закончилось. Мы развили друг друга достаточно, но дальше каждому нужно идти своей дорогой. Ты согласен?       Теперь уже Рому тошнило от себя и от слов, что он говорил. Он хотел поскорее завершить разговор, ведь было невозможно и дальше оставаться спокойным. Подавлять эмоции долго не получалось, и внутри все переворачивалось от горечи и злости. «Он сам это начал, я лишь поддержал. Не нужно инфантильности – мы не в сказке, чудо-решения, удобного всем, не будет. Сейчас тяжело, но это окупится».       Голова Тёмы была пуста. Сначала он хотел сказать, как сильно привязался к Роме за этот месяц, потом думал убедить его не рвать отношений. Он даже намеревался извиниться, но слов было сказано достаточно, и их уже не воротишь. Его жгла обида, и Анненский бросил все силы на то, чтобы сдержать лицо и ни в коем случае не показать ее бывшему возлюбленному. Пересилив себя, он поднял на него полные слез глаза и безразличным голосом ответил:       — Согласен. Так будет правильно. Спасибо за время, что мы провели вместе. До вечера.       Их руки тряслись, а лица напоминали мертвецкие. Гордость, спесь, нежелание показаться слабым, «проиграть» – все это больше не казалось далеким, а наоборот, витало над головами. Они понимали чувства друг друга, но упорно строили из себя непробиваемых. Коротко попрощавшись, Рома вышел из гаража и окольными путями побрел домой. Проходя мимо леса, он вдруг свернул с тропы и побежал в чащу; сел, опершись о ствол дерева, и зарыдал, как ребенок.       

* * *

      Домой он пришел только через час – нужно было вернуть лицу цвет и скрыть красноту глаз. Наскоро пообедав, Рома заперся в зале и, стремясь убежать от реальности, стал лихорадочно собирать вещи. Лера постучалась к нему под вечер – позвать к остальным.       — Поиграешь нам на гитаре? Митя очень просит.       — Нет настроения.       Ему вспомнился вечер, когда он играл «Дыхание», и его перекосило от боли.       — А если я попрошу?       — Тебе я отказать не могу при всем желании. Только петь будешь сама.       К озеру он шел будто в тумане. Каждый миллиметр этого места теперь напоминал ему об Анненском. Ему хотелось поскорее убраться из этого дома, уехать из города, из края – чем дальше, тем лучше. Стало тяжело удерживать равновесие, скрутило живот, но он твердо решил провести этот день у всех на виду.       — Привет. – он натянул улыбку и по очереди пожал каждому руку. Стоило пальцем Артёма сплестись с его, у Ромы закружилась голова.       — Чего такой бледный? Не заболел? – поинтересовался Витя.       — Не знаю, может быть.       — Ты, наверное, в холодной воде искупался, вот и штырит. – издевательски протянул брат Леры.       — Наверное.       Вадим посмотрел на него взглядом, полным презрения и торжествующего превосходства. Лебедеву стало тошно.       — Так значит, послезавтра уезжаете?       — Да, – Лера печально вздохнула. – Но я вернусь после вступительных еще на пару дней.       — А ты? – Вадик кивнул на Рому.       — Мне нужно привезти в вуз оригиналы документов. У меня уже билет в Питер куплен.       — Так что ты, насовсем уезжаешь?       — Да, – еле выдавил он. – Дождусь Лериных результатов прослушивания, поздравлю ее с поступлением и улечу.       — Не грустно? – брат Елисеевой как будто специально его провоцировал.       Лебедев был зол, очень зол. Голос его похолодел, и он, стиснув зубы, отчеканил:       — Нет. Меня здесь ничего не держит.       На Тёму он посмотреть не решился. У того ни один мускул на лице не дрогнул. Смотря на всех пустым и безучастным взглядом, Анненский думал о своем и певать хотел на происходящее. Его мучал простой вопрос: правду ли сказал Рома? Был ли он честен, или так же, как и Артём, петушился, не желая казаться слабым и «проигравшим»? Раньше Анненскому казалось, что друг к нему привязан, но в гараже он был так холоден, что его вера пошатнулась.       Лера кожей почувствовала напряжение, грозящее перерасти в агрессию, и поспешила сменить тему:       — Сыграем?       — Да. Хочу послушать, как ты поешь! – обрадовался Митя.       Рома взял гитару, но пальцы его не слушались. Играл он коряво, постоянно сбивался и сбивал подругу. В конце концов, Вадим не выдержал и отнял у него инструмент. Парень не протестовал – гитара ассоциировалась теперь с той ночью, когда он познал сладость взаимности.       Гуляли они недолго – сказалась общая обстановка. Лера видела, что друзья расстроены, но ни с кем не заговаривала. Елисеева и сама была обижена, поэтому, выполнив привычные обязательства – поболтать за ужином и пожелать всем спокойной ночи – удалилась в комнату.       В моменты душевных переживаний Рому спасала работа. После ситуации с Денисом он стал гораздо меньше рассказывать друзьям, заменяя душеизлияния делами. Вот и сейчас он открыл книгу и с особенным рвением стал листать страницу за страницей. На каждой он оставлял пометки, выписывал что-то в блокнот, думал, о чем будет следующее эссе. Уснул он под утро: с Замятиным под мышкой, в уличной одежде, неумытый и растрепанный. Лера не стала его будить. Она старалась меньше с ним контактировать, чтобы не взращивать в себе злость. Справедливо обижаясь на Рому, девушка все равно чувствовала вину за то, что холодна с ним. Ей было сложно балансировать между своими чувствами и чувствами друга, и Лера с упоением думала о дне, когда они, наконец, вернутся в Краснодар.       

* * *

      Рома проспал завтрак и отказался обедать. Он весь день работал над эссе, забыв обо всем, что не касалось прочитанного за ночь романа.       — К тебе можно? – постучала подруга.       — Заходи.       — Дедушка спрашивает, не заболел ли ты.       — Не знаю.       Он надеялся, что Лера уйдет, но она шагнула к нему навстречу.       — Принести тебе чай?       — Не надо, не утруждайся.       — Мне не сложно. – она встала ему за спину, опустив теплые руки на ссутулившиеся плечи.       Рому передернуло. «Своей заботой она меня убьет».       — Как ты это делаешь? – прошептал он дрожащим голосом. – Как ты можешь быть такой доброй?       — Не знаю. Я по-другому не умею.       — Я тебя не заслуживаю.       — Не глупи.       — Прости меня. – он откинул голову назад, упершись ей в живот.       — Прощаю. А ты – меня.       — Тебе не за что извиняться.       Спорить она не стала, вместо этого погладила его по голове. Ее губы тронула легкая улыбка, и сердце Ромы сжалось.       — Обещаешь не пропадать? – спросила Елисеева.       — Обещаю. Все, что хочешь. Выполню, что бы ты ни попросила.       Лере хотелось многого, но она молчала. Ей было важнее сохранить их дружбу, чем отстоять свою правду или узнать его. Бабушка учила ее быть снисходительной, а дедушка – не принимать решений, когда обижен или зол. Рому и Тёму этому никто не учил, но она не собиралась повторять их ошибок. Сама того не понимая, она оказала Роме величайшую услугу.       

* * *

      Утром он кое-как встал с постели. До отъезда оставались считанные часы. Рома привел комнату в порядок: сложил диван, пропылесосил, упаковал еще не сложенные вещи. Подруга зашла к нему, чтобы пригласить к столу.       — Вчера ты совсем ничего не ел. Бабушка не отпустит нас голодными.       — Сейчас подойду.       Домочадцы были встревожены – они думали, что Рома болен, но Лера упросила их не заговаривать о его состоянии и вообще поменьше его трогать.       — Я так переживаю… вступительные уже завтра.       — Волноваться – это нормально, – ответила бабушка. – Главное, не сомневайся в своих силах.       — Да, ты у нас умничка. – добавил дед.       — Вот и я ей это говорю. Уверен, она пройдет.       — Там набирают около двадцати человек.       — И ты – одна из тех, кто войдет в двадцатку. – Рома растрепал ей волосы. – Кто последний до озера!       Выпрыгнув из-за стола, он босиком выбежал на улицу. Оглядываясь назад, он даже не заметил, как перед ним возникла чья-то фигура.       — Эй, глаза разуй! – крикнул кто-то, на кого он налетел. Отряхнувшись, Лебедев увидел перед собой темноволосую девушку, недовольно поправляющую одежду. Она подняла на него злые глаза и ахнула: – Рома! Не может быть, это ты?       — А… Аня? – парень долго не мог ее узнать. На него смотрела та самая соседская девчонка, с которой он целовался в прошлом году. – Что ты тут делаешь?       — Приехала к родителям в гости, решила поздороваться с соседями. Ты с Лерой?       Елисеева как раз догоняла Рому. Увидев друг друга, девушки обнялись.       — Анька, ну как Москва? – оказалось, она поступила там в колледж.       — Ой, прекрасно. Столько людей! Ром, а ты поступил?       — Да, скоро еду в Питер.       — Классный город! В июне там была.       Соседка принялась тараторить про учебу в столице, своих одногруппников и питерскую погоду. Роме, как ни странно, было приятно ее слушать. За год она сильно поменялась: исчезли просторечия, появилась грация и выправка. Волосы, раньше пребывавшие в плачевном состоянии из-за некачественного осветления, отрасли до лопаток и приятно блестели на солнце. Переезд явно пошел ей на пользу. Не без удовольствия Рома отметил, что ждет от себя того же. Смотря на Аню, он уверил себя, что с ним произойдет похожая перемена.       Леру позвали в дом, и они остались вдвоем.       — Ты подрос. – как бы между делом отметила Аня.       — Да, есть немного.       Водя носком кроссовка по земле, она спросила:       — Обиду не держишь?       — Боже, конечно нет, – он рассмеялся. – Еще чего удумала.       Рома был в приподнятом настроении и говорил искренне. Встреча с Аней его развеселила, и между ними не было ни неловкости, ни напряжения.       — Как у тебя, кстати, с тем армейцем?       — Ой, да я с ним рассталась давно, – буднично отмахнулась она. – Подумать страшно, какой придурок мне нравился. Я потом даже жалела, что тебя продинамила.       — А все, раньше надо было думать, – парень театрально сложил руки на груди и задрал подбородок. – Будешь знать, какого парня упустила.       — Не волнуйся, у меня все в порядке. Я в колледже с мальчиком познакомилась, уже полгода вместе.       — А я, чтоб ты знала, из-за тебя напился.       — Да ладно!       — Да! Представляешь, что мне потом от родителей было?       Они говорили шутливо и открыто. Рома был рад, что испытывает к ней только теплые чувства. Аня казалась ему приятным воспоминанием, и даже эпизод с алкоголем больше его не смущал. Он думал о событиях прошлого как об интересном и местами смешном опыте и с удовольствием предавался ностальгии вслух. Ему хотелось верить, что в этот раз будет так же. «Со временем все сгладится, и я забуду обо всем плохом», – думал он по пути на автовокзал. – «Тогда ведь тоже казалось, что жизнь моя кончена, но все прошло».       Уже садясь в автобус, он понял, что его надеждам не суждено осуществиться. Да, тем летом он грустил, но время стерло моменты печали из его памяти, будто их и не было, и осталась лишь приятная ностальгия. Об Ане он совсем не думал, потому что, кроме короткого эпизода юношеской страсти, их ничего не связывало. Повзрослевшая и веселая, она напомнила ему лишь о вспышке увлечения, за которой не было ничего глубокого. В этот раз дела обстояли иначе. За эти полтора месяца он успел не только перезнакомиться с кучей людей и продуктивно отдохнуть, но и взрастить в себе сильные чувства. Влечение оказалось не только физическим – их с Тёмой связывала духовная и интеллектуальная близость. Лебедев отметил в нем внешнюю красоту уже после того, как узнал его настоящего, и каждый день продолжал находить в его чертах и жестах новую прелесть. Рома чувствовал – просто так все не забудется, и когда в окне раскаленной коробки промелькнул указатель с перечеркнутым словом «Хадыженск», его глаза налились слезами. Он отвернулся от сидящей рядом подруги, подперев голову локтем, и позволил нескольким капелькам скатиться по щекам. Лера, услышав тихий всхлип, взяла его за руку. Он смотрел на величественные горы, на широкие поля и блестящие водоемы, и сердце его сжималось от боли. «Все кончено. Думать об этом бессмысленно». – повторял он себе, но продолжал думать о Хадыженске.       На вокзале он позвонил матери. Она, естественно, не смогла его встретить из-за работы – в вечер воскресенья – и попросила по пути зайти в магазин за продуктами.       — Как только получишь результаты прослушивания, дай мне знать. – наказал подруге Рома, пока они ехали с ее родителями домой.       — Даю слово.       Он зашел в квартиру тихо, не привлекая к себе лишнего внимания. Отец заметил его, когда парень раскладывал вещи.       — О, уже вернулся?       — Да.       — Ты прости, мы уже поужинали.       — Все норм, я не голодный.       Мужчина помолчал, затем, стараясь придать голосу краску, спросил:       — Как отдохнул?       — Прекрасно.       — Загорел.       — Да.       Он кивнул на чемодан.       — Можешь сильно не раскладываться – скоро ведь уезжать.       — Да я так, достаю только грязное и ненужное.       — Новая жизнь, а? – отец похлопал его по плечу.       — Ага.       — Не переживаешь?       — Нет.       — Ну вот и славно. – он развернулся к двери.       — Пап, – окликнул его Рома. Отец вопросительно кивнул. – ничего, иди.       Он хотел спросить, любит ли тот его, но передумал. «Он сам мне это скажет, когда придет время».       

* * *

      Лера набрала друга, как только вышла из института. По радостным воплям и повторению одних и тех же слов Рома понял, что она прошла. Лебедев купил подруге шарики и цветы и пошел к ней домой, поздравлять с поступлением. Они провели вечер в семейном кругу, где каждый думал только о Лере и ее событии. Девушка была вне себя от счастья. До последнего сомневавшаяся в себе, она не могла поверить, что получила желаемое. Смотря на нее, Рома не верил, что когда-то посмел расстроить такую светлую душу, и вел себя как можно обходительней. Родители Елисеевой наглядеться на них не могли. При мысли, что друзья расстанутся, они и сами пустили слезу, пообещав на следующее утро приехать в аэропорт, чтобы проводить его с размахом.       Рома ушел домой со светлой печалью в душе. Предчувствие чего-то большего, лучшего, немного глушило боль, и парень воспользовался шаткой гармонией в мыслях, чтобы выспаться.       Проснулся он до рассвета: проверил список вещей, которые нужно было уложить, чемодан, документы, и стал собирать рюкзак со всякой мелочью. Большинство дребедени, расставленной на полках, он решил оставить дома или попросить потом отправить ему по почте, но несколько вещей-таки захотел взять с собой. В первую очередь, Рома сложил в рюкзак недавно купленные и еще не прочитанные книги, затем – канцелярские принадлежности, Лерину фенечку, блокнот и толстую тетрадь для эссе. В небольшой конверт Рома спрятал фотографии: первый день в Хадыженске, где они с Лерой обнимаются у озера (он сделал себе копию того снимка, что подписал для подруги), компания на речке, Витя в бассейне, горные виды, хадыженская природа. Парень покрутил в руках оставшиеся карточки – те, где был Тёма. На одной он танцевал с граблями, на другой – целовал его в щеку. Оказалось, Рома фотографировал друга огромное количество раз, и снимков было так много, что все вместе они полностью покрыли собой письменный стол. Сердце пропустило несколько коротких ударов при взгляде на безмятежно улыбающегося паренька, с которым он больше не увидится. «Ну нет», – разозлился Рома, – «Не хватало мне еще приступов меланхолии во время учебы». – и, скрепя сердце, убрал фотографии в заранее подготовленную коробку, к остальным вещам, которым суждено было остаться в Краснодаре. Рома положил туда много памятных мелочей, на которые не хватило места в багаже. Заветные снимки аккуратно легли между театральными программами и выпускным альбомом. Туда же был погребен Воннегут на английском – так и не прочитанный подарок из «старой жизни». Рома закрыл коробку, на крышке написал «не выбрасывать», и спрятал в шкаф.       Позавтракав, он пошел в салон связи – поменять номер и выбрать новый тариф. Отец, как и обещал, подарил ему новый телефон – раскладушку фирмы «Моторола». Старая сим-карта к нему подходила, но Роме не хотелось, чтобы кто-то из прошлого тревожил его в Петербурге. Новый номер он дал только родителям, бабушке с дедушкой и Лере.       Елисеева, как обещала, приехала с родителями в аэропорт.       — Помни, ты дал слово не пропадать! – она уже минут пять висела на его шее.       — Да помню я, помню. Сейчас ты меня задушишь, и я пропаду навсегда!       Родители Леры расцеловали его как младенца, пожелали удачи и понадеялись увидеть парня на каникулах. В глазах подруги стояли слезы. Увидев это, он сам растрогался.       — Ну не надо, – Роме больших усилий стоило не показывать, какой страх бушует у него в груди и как ему хочется убежать подальше от самолетов. – Как будто в армию меня отправляете.       — Ты будешь приезжать?       — Постараюсь.       — Напиши, как только приземлишься!       — Обязательно. – он крепко обнял подругу и подошел к родителям.       — Будь умницей. – проговорила мать.       — Слишком не расслабляйся без нас. – добавил отец.       Рома пожал ему руку, получил поцелуй в щеку от мамы и скрылся в стенах аэропорта. Перелет прошел как в тумане. Лебедев ни о чем не думал – просто слушал музыку и спал. Впереди его ждала совершенно другая жизнь – новая, счастливая, наделенная смыслом. В ней нет места для прошлых чувств – они остались где-то на юге. В Петербурге приземлился совсем другой Рома – лишенный доброй половины себя, избавившийся от всего лишнего и готовый к любым свершениям.