Battle-born

Весна еще не вступила в свои владения окончательно. То тут, то там в долинах лежал снег, и ночами еще кралась поземка, разливая тонкий лед по камням и скалам. Но небо уже дышало теплом, разливало солнечный свет топленым маслом, и земля просыпалась, отзывчивая до божественной ласки. Ргапаллы уже начали терять покой, перещелкиваясь клювами, красуясь перед самками и провоцируя грызню. Кацуки привычно натянул поводья и сжал колени на серых кудлатых боках, вынудив Кехо, подаренного Камихарой, заткнуться и снова опустить голову. Хонаг, как и положено любому становищу после рассвета, не спал и жизнь кипела в нем, занятая подготовкой к кочевке на летовку. — Я не ждал тебя раньше начала луны, — бросил Камихара через плечо, останавливая своего рыжего ргапалла у края тропы. — Целитель Орлога и впрям хорош, как и поют о нем слухи. Кацуки скривился, но промолчал. Если бы не Киришима, он провалялся бы в разы дольше. Отсюда, со склона горы Хонаг был как на ладони. Видно было, как муравьями снуют люди под весенним солнцем. Женщины тащили тяжелое белье к реке. Мальчишки гнали еще худых овец из хутту к пастбищам. — Становище Хонаг это колыбель ворхидских знамен, — изрек Камихара, благостно оглядывая утреннюю суету. — Эдагаэш твердят, что боги еще не закончили берега Ганьского моря, а долина для Хонага уже была соткана чуткими руками Мон-Арс. Отсюда началась жизнь в горах, Кацуки. Болтовня раздражала. Кто не хвастался тем, что ведет род от самой богини Мон-Арс. Так послушать, так каждый. Дэйдора вон тоже в каждом орнаменте прямо намекал, что выбрал для зимовки долину творения ее рук. Да и на Орлоге кого ни спроси — все от Мон-Арс. Да только вот не Мон-Арс покровительствовала воинам. — Кому есть дело до колыбели, — пожал плечами Кацуки, горделиво вздернув подбородок, — когда воинов в мир привел Хань. И ударил молнией у Дайгын Аянги, и первый воин был Бакуго. Камихара обернулся на него. В блеклых, ничего не выражавших глазах не мелькнуло ни искры, ни любопытства: — И где сейчас Дайгын Аянга? Щеки у Кацуки вспыхнули, под пальцами затрещали искры и ветер тут же подхватил запах паленой сыромятной кожи поводьев. Чисаки. От становища Бакуго осталось ничего — пепел да пыль. Занять уютную долину Чисаки не позволила то ли гордость, то ли жадность, и та осталась, сиротливая и пустынная, разграбленная архасслами. Людей угнали, добро увезли. Что не увезли — спалили. Все как всегда. Об этом Кацуки не думал. Слышал лишь, что место стало проходным. Кто первый осенью занял, тот и зимовал. Последний раз вот, вроде, кто из рархаршей. И каждый раз любая весть о Дайгын Аянги жгла хуже плети. — Хонаг — святое место, — продолжил Камихара, не придав злости Кацуки никакого значения. — Мон-Арс соткала его, и я хочу, чтобы оно не повторило путь твоего рода. Хэгшину положено чтить традиции. Как думаешь, каким еще должен быть хэгшин? Ох, Кацуки знал. Но болтать об этом с Камихарой ему не хотелось. Все еще жглись ладони, жужжа разъяренной магией. Ргапалл под седлом, почуяв жар, нетерпеливо переминался с ноги на ногу, прядая маленькими ушками, готовый сорваться с места. Дать бы ему сейчас пятками по ребрам, чтобы летел птицей по склону, подальше от этих нравоучений. — Сильным, — процедил Кацуки сквозь зубы, когда стало ясно, что Камихара таки не отстанет. — Смелым и яростным. — Мудрым, — поправил его Камихара. — Бакуго Масару был одним из сильнейших хэгшинов. Но лишь сила не спасает ни племен, ни жизней. Иначе разве мы бы встретились так, Кацуки? Вмиг все заныло промеж лопаток. То ли спина недостаточно зажила, то ли так сильно забурлила магия, которой нельзя было дать воли, чтобы не обжечь ргапалла. — То-то ты сидишь мудрой крысой под камнем, — гавкнул Кацуки, задыхаясь от ярости. — Когда-то я был волком, — согласился Камихара. — А теперь я ставлю жизнь племени превыше глупой гордости. — Ты просто стар и слаб! Отец умер не потому что был глупым, — облик Камихары размылся за черными клубами слепой злости. — А потому что ему не хватило сил размазать этого ублюдка Чисаки! И, будь уверен, старик, мне сил хватит! С этими словами Кацуки развернул ргапалла и помчался вскачь по тропе. Внутри все отвратительно болело и жглось до тошноты. Они никогда не говорили об этом с Тсунагу, никогда не говорили с каргой. Даже рассказывая истории Киришиме, Кацуки старался замолчать раньше, чем речь зайдет о случившемся. Отец погиб. Это была данность. Отчего — Кацуки винил Чисаки. Это было просто. Проще, чем то, о чем говорил сейчас Камихара. Ргапалл повернул было морду влево, к повороту тропы на Хонаг, и Кацуки с размаху дернул его вправо. Там тропа была совсем тонкой, скользкой и каменистой, но проще было гнать ргапалла вникуда, чем свернуть в становище, где Кацуки бы ждали любопытствующие взгляды нукеров, которые со вчера еще приглядывались к новоявленному хозяину. Кехо донес его до родника и остановился. Выше было навалено бурелома и скакать было некуда. Кацуки спрыгнул с седла, наспех примотал поводья к кусту и от души ударил магией по округлому валуну, что попался под руку. Кехо испуганно дернулся прочь, но привязь оказалась крепче, и он остался испуганно клекотать под грохот магии. Вскоре и камни, и обломки деревьев стали черны, неловко тлели тонкие сучья и в воздухе пахло затухшим пожаром. — Кацуки? — Пошел вон! Шаги за спиной, слишком тихие для человека, возвестили, что Киришима привычно не послушался. Кацуки буквально чувствовал, как он остановился совсем рядом, не спеша лезть под горячую руку, но и не уходя. Еще пару раз полыхнув магией, Кацуки пнул обугленную ветку и сел на землю. Блядь. Под ногами было еще влажно, и сырость тут же поползла сквозь штаны. Пришлось перебраться на камень, чтобы не мочить задницу. Если бы Киришима сейчас спросил хоть что-нибудь, Кацуки бы ему врезал. Но Киришима не спросил. Встал возле, положил руку на плечо. Горячий. Как всегда куда теплей любого человека. — Ты бы его слышал, — горько прошептал Кацуки, все еще не позволяя себе расслабиться и опустить голову. — Ублюдок. Смотреть куда-то, кроме как в никуда, было невыносимо. Внутри все ныло разворошенным осиным гнездом. Мыслями возвращаться к словам Камихары не хотелось, но все равно они засели грязной занозой, которую теперь попробуй вытащи. Два года назад у Кацуки не было времени свыкнуться с кончиной отца. Тот вечер как-то вымылся из памяти, а потом и вовсе замазался за голодом и плетьми у Дейдоры. И Кацуки будто забыл, что Бакуго больше нет. Будто он сам и мать его просто потеряли тамги, но род был и туда предстояло вернуться. А Камихара ткнул его сегодня носом совсем в другую правду. И Кацуки до дрожи за грудиной чувствовал себя бездомным. — Можем не ходить в Хонаг, — предложил Киришима спустя некоторое время молчания. — Ты же свободен, верно? Он присел на корточки, ткнулся носом в запястье, где больше не было синего орнамента, и Кацуки отдернул руку: — Да что ты несешь, ящерица? Куда мы, без роду, без племени?! — во рту было гадко от слов. Киришима пожал плечами, склонил голову на бок и улыбнулся: — Тогда пошли назад? Я есть хочу. — Вот ведь скотина, — хлопнул себя по лбу Кацуки. — Только желудком и думаешь! Дракону человеческих терзаний не понять. Лыбится вон и все облизывает треугольные зубы. — От еды любая хворь проходит, — Киришима отвязал еще нервничающего ргапалла и подвел его к Кацуки. — Пойдем. — Пойдем, — согласился Кацуки. Но в седло не сел, повел ргапалла сам. Наследнику хэгшина положено верхом ездить, а Киришиме нет. Но пока что Кацуки себя хэгшином не чувствовал. Плестись побитой собакой обратно в Хонаг не хотелось, но больше идти было некуда. Только вот Камихара зря возомнил, будто Кацуки себя забудет. Мудрость хороша, когда ты эдагаэш да в черном окхеле живешь, где никакой воин не решится милость богов проверять. А коли нет, так только силой. Мальчишки в становище Дейдоры вон не прекращали его изводить, пока Кацуки не обзавелся дружбой Киришимы и не показал всем, что лезть к нему себе дороже. Мудростью что ли отвязался? И на Орлоге вон был паршивец, что мечом деревянным махал. Если бы не магия, ходить бы Кацуки с синяками на поллица. Не мудростью жить нужно. Выживет тот, кто никому не уступит. И, памятуя игры на Орлоге, Кацуки знал, что пока что не ему махать мечом в одиночку. В хэгшинский окхель Кацуки зашел с самым надменным выражением лица, на которое был способен. — Никакому человеку не хватит сил быть одному, — медленно произнес Камихара, когда с трапезой было окончено. — Ты думаешь, дело в силе. Но силы мало. Навыки, умения, таланты, удача — все это разное и лишь хэгшин может объединять их все под своим началом. Разве ты не видел, как в становище разделена работа? Разве может так жить один человек? — Сильный может, — упрямо фыркнул Кацуки. — А ты сильный? — рассмеялся Камихара, чем снова спровоцировал вспышку злости. — Ну так иди, поживи один. Я слово свое сдержу. Буду растить тебя как хэгшинского сына. Да только добудь все надобное себе сам. Дам тебе луну на то, чтобы разжиться одежей, деревянным и железным мечом, луком и стрелами. Спать можешь в окхеле. Пропитание себе добывай сам. Овец моих не трогай. Киришима перестал сорпать бульон из миски и замер, уставившись на Кацуки. Будто спрашивал «правда? справишься?» — Ха, кого напугать вздумал, старик? — с бахвальством дернул плечом Кацуки. — Думаешь, что нового узнаю? Ты, главное, его, — он кивнул на Киришиму, — голодом не мори. А уж за меня не беспокойся, не подохну. На том и разошлись. Правда, к ночи Кацуки в окхель так и не вернулся. Как не явился и Киришима.

***

— Да прокляни меня Хань! — громко выругался Тайширо Тойомицу, нарушая святую тишину рассвета. — Спят, паршивцы! Мальчишки, свернувшиеся клубком у догорающего костра, тут же вскочили, стукнулись затылками о низкий свод пещеры и недовольно зашипели. Тайширо почесал широкую грудь и хряпнул кулаком по стене: — А ну вылазь оба! Выбрались скоро, но без довольства и радости на лицах. Ишь какие! Даром, что десять снегов от роду. Стоят, зыркают красным. Ни страха, ни стыда во взглядах не разглядишь! Тайширо посмотрел повнимательнее и гнев растерял. Крякнул добродушно и махнул рукой, мол, за мной идите. — Голодные? — Неа, — зевнул красноволосый. Киришима, вроде. — А чем сыты-то? — Куропаток наловили, — буркнул Кацуки. — А тебе какое дело? — Ну-ка цыц, — Тайширо обернулся, отвесил ему подзатыльник и продолжил путь, не обращая внимания на угрожающее ворчание в спину. — Тебе хэгшином что велено было? По пещерам ныкаться или уму-разуму учиться? Кацуки только фыркнул, но ничего не ответил. Киришима, шедший чуть позади, смешно шаркал пятками и зевал. На подходе к становищу Тайширо забрал его помогать младшим нукерам с оружием, а Кацуки остался не у дел, свободный от забот по велению Камихары. Вообще за годы бок о бок Тайширо привык к порой резким, жестким, но всегда правильным решениям Камихары. И если тот решил, что волчонку так положено постигать нелегкое дело войны, то так тому и быть. Оставалось приглядеть, чтобы мальчишка сам себя не загнал. Выдумал же, в пещерах ночевать! Ночи еще были слишком коварными, чтобы доверять себя им без войлока да одеяла. Не ровен час захворает. А целитель в Хонаге нынче был совсем молод. Да и вообще молодых было много. Тайширо вздохнул. Хорошо, когда у племени детей много. Тяжко, когда некому их защищать. Становище Камихары сейчас было легкой добычей. Старые воины умерли в битвах да в болезнях. Ушел за ними и целитель. Тех, кто мастерски владел оружием и был опытен в бою, было мало. А вот тех, кто только входил в силу, было достаточно. Мальчишкам приходилось быстрее становиться мужчинами. Вся работа была на них. Но им не выстоять против умудренных битвами воинов. Не потому, что совсем слабые, а потому что опыт наживается с годами. Привычно собрав вокруг себя молодых нукеров и начав тренировку, Тайширо почувствовал пристальный взгляд. Обернулся. Кацуки стоял неподалеку, держа серого ргапалла под уздцы, и в глазах его пылала жажда. Тайширо улыбнулся: — Добрая ольха растет к северу. Приходи, как мечом разживешься. Кацуки усмехнулся, вскочил на спину ргапалла и умчался бодрым галопом прочь. Тайширо не долго смотрел ему вслед. Деревянной болванкой обзавестись невелик труд. А вот железный поди найди. Но волчонок этого еще наверняка не знал.

***

— Куда на этот раз он запропастился? — устало спросил Камихара, пригубив пиалу горячей, свежевскипяченной в родниковой воде душицы. — Следы ведут на восток. А за Птичьим Когтем сворачивают к северу, — отозвался Тойширо, отправив в рот кусок копченой бараньей грудинки. — Великий Хань! О чем только думает мальчишка! За Птичьим Когтем тропа делилась надвое. Уходила на юг и на север. На юге жили рархарши, с которыми давно уже не ладились отношения. Но Камихара предпочел бы прийти к ним войной и угрозами, чем туда, куда свернул Кацуки. — Ты зазря его бранишь, — покачал головой Тойширо. Повернулся и достал нечто, завернутое в тряпицу. — Взгляни. Камихара развернул ткань. Деревянный меч был груб и кривоват, но в руке лежал хорошо. Не слишком тяжелый, чуть более тонкий к концу. Рукоять оставалось перемотать тонкой кожей и был бы неплохой тренировочный инструмент. — Сам? — Тойширо кивнул. — Что ж. Тсунагу хорошо его выучил. Достойно для мальчишки. — Он его выкинул. Сказал, дрянь получилась. — Отчего же дрянь? — Оттого, что дерево кривое и старое, — Тойширо показал на едва заметные полосы между зачищенными до гладкости волокнами и на едва начавшуюся у рукояти трещину. — Ударь со всей силы — разлетится. — Ты объяснил? Тойширо покачал головой, занятый грудинкой. Камихара вздохнул, успокаивая собственное удивление. Нет, конечно, Тсунагу был человеком рукастым и ремесленником добрым. Но у мальчишек в эти годы в голове нет таких тонкостей, им веселее мечами махать, чем строгать для них ветки. Цепкий. Что ж. Значит, не просто так к северу свернул. — Тойширо, — обратился Камихара к своему верному нукеру. — Выжди дней семь и поезжай за ним. И Киришиму возьми с собой, на случай если Кацуки заупрямится возвращаться. — Некого брать, — усмехнулся Тойширо. — Оба ушли. Проклятье.

***

— Опять ты здесь! Прокляни тебя Хань! Пошел вон уже! Кацуки отскочил, уворачиваясь от выплеснутого кипятка, но не отступился: — Не уйду, пока не научишь, козел безбородый! Кудлатый, рыжий Секигучи, у которого волосатым было все, кроме лица и подбородка, взревел от обиды и запустил в Кацуки горячим котелком. Котелок, ожидаемо, пролетел мимо. — И без тебя желающих хватает! Соплив еще! Да и наглый слишком! Пшел прочь! Горы задрожали от рева Секигучи, и птицы упорхнули прочь, жалобно чирикая. Конечно, Кацуки никуда не ушел. Но подходить близко все же не стал. Секигучи был могуч, как горная река, освободившаяся ото льда. Такой и зашибет, не ровен час. А потому Кацуки оставался неподалеку, наблюдал, но, чем дальше, тем больше понимал, что затея его гиблая. Их спор с Камихарой был прост во всем, кроме одного. И это единственное грозило уничтожить весь авторитет Кацуки в его глазах. Оставалось меньше семи дней до конца луны, а железного меча у Кацуки все еще не было. Добывать себе пропитание он был приучен. Да, без помощи Киришимы первое время было сложновато и пришлось перебиваться мелочевкой вроде куропаток, едва обустроенных гнезд да молодых зайчат, еще не научившихся прятаться, но вскоре Кацуки обзавелся луком да стрелами и дела пошли в гору. Киришима ворчал, вынужденный плестись следом, но не охотиться, или добывать себе сурков в одиночку. Ему было проще, чем Кацуки. Драконий запах для сурков был незнаком, так что ему достаточно было притаиться с подветренной стороны, а потом и прыгнуть вовремя. Одежи в весну не требовалось много, и тканей Кацуки заработал у женщин в Хонаге, выменяв на убитую кабаргу — клыкастую горную антилопу, чей жир и мясо считались деликатесом. За ней они с Киришимой ходили три дня, пока, наконец, не подловили у водопоя. Можно было самим нарезать да накоптить, но сроки поджимали. Деревянный меч — мелочь, но Кацуки потратил порядком времени прежде, чем выстрогал то, чем сам был доволен. Все же у Тсунагу получалось ловчее. Он сам чувствовал разницу, взяв вроде как готовый меч в руку. Тот, что сделал тогда Тсунагу, лежал в ладони надежнее, не так тянул вниз и не давил на пальцы при перехвате. Кацуки сделал аж три штуки прежде, чем ощущение стало хоть немного похожим. Но все равно было недостаточно хорошо. А вот с железным мечом возникли определенные проблемы. Кузнец в Хонаге был занят и ему было не до Кацуки. А самому Кацуки страсть как хотелось хороший меч. Чтобы Камихара удивился, а остальные мальчишки смотрели с завистью. Как с завистью смотрели на ргапаллов, заезженных Тсунагу. Не хэгшинскому сыну махать плохим мечом, в конце концов! Правда, Кацуки прекрасно понимал, что если у него с первых трех раз не получился достойный меч из дерева, то из железа у него и вовсе выйдет какая-то несусветная дрянь. Выпрашивать милость в Хонаге под носом у Камихары было стыдно. А потому одной ночью Кацуки поседлал Кехо, разбудил Киришиму и уехал к Секигучи — кузнецу, чьи мечи хвалили так же яро, как и ргапаллов Тсунагу. План Кацуки был прост и надежен: напроситься в ученики хотя бы на четверть луны, сделать себе меч под руководством мастера и вернуться в Хонаг победителем. Однако этот план разбился о непреклонность Секигучи как волна о скалистый берег — вдребезги и мелкую пену. Не действовало ни что — ни посулы денег, ни предложения помощи, ни статус наследника Камихары. Секигучи работал один и учеников не брал. А на четверть луны так тем более. «Что с тобой возиться! Одна морока!» И Кацуки решил взять его измором. В конце концов, Хань велел возвращать долги, а Мон-Арс быть гостеприимным, так что некоторое время Кацуки просто наблюдал. А когда уходил на охоту, оставлял наблюдать Киришиму. Что делает Секигучи, как делает, куда идет, где металл плавит, как достает его из печи, как молотом машет. И чем больше смотрел, тем меньше был уверен, что сможет повторить. А потому они с Киришимой вставали раньше Секигучи и делали к его выходу из окхеля ту часть работы, которую понимали. Разводили костер, грели воду, оставляли на вертеле жариться свежего зайца, раздували печь и таскали воды в бурдюках в кадки, где остужались мечи после ковки. Выгоняли овец из хутту раньше, чем вставал хозяин, за что раз чуть не получили стрелой промеж лопаток. Секигучи бесился и игнорировал. Или орал. Обещал прибить надоедливых благодетелей, если только под руку попадутся. Пару раз действительно чуть не прибил, Кацуки чудом увернулся. Мускулы у Секигучи были с ргапаллью шею, а молот наполнял горы вокруг таким звоном и грохотом, что проверять его силу на себе не хотелось. Но время шло. Белые отметки, что Кацуки рисовал каждый вечер на стене пещеры, где они с Киришимой обустроились, копились. Луна, отведенная на спор с Камихарой, подходила к концу. Нужно было быстрее выиграть. А потому, когда отметок стало двадцать пять, Кацуки закусил губу, распинал Киришиму глубокой ночью, когда Лисица, мышкующая на снегу, выглянула из-за горной гряды, и пробрался к печи и мехам. В конце концов, он должен был стать хэгшином, и не хэгшину было ждать, пока своенравный мастер, наконец, снизойдет до него согласием.

***

— Да как в голову только пришло! — ругался на чем свет стоит Секигучи, крепко, словно в тисках, удерживая надоедливого светловолосого мальчишку за плечо и запястье, пока второй прилежно проливал почерневший ожог вдоль локтя водой из кадки. — Дурак! Вот дурак же! — Сам дурак! — срывающимся голосом, но без слез гавкнул в ответ мальчишка. — Сказали же, надо! Чего рогом уперся?! — Кто еще тут рогатый! — не совладал со своей злостью Секигучи и отвесил наглецу знатную оплеуху. — Сказано было «не учу»! Что привязался?! — Вы, дядь, не злитесь, — растянул уголки губ, демонстрируя треугольные зубы, красноволосый. — Ему и правда меч нужен. Сказали б, чем помочь да что сделать. Там и разошлись бы. — А ты вообще пасть закрой, хвост собачий! — зарычал Секигучи. — Поучать меня тут вздумал! Бегом в окхель, да к сундуку! Есть там горшочек глиняный. Вот его и неси! Когда красноволосый скрылся из виду, Секигучи сам взял ковш и продолжил проливать ожог водой заместо него. Пострадавший мальчишка сидел насупившись, будто нахохленный воробей, но дыхание было совсем сухим. Секигучи почесал кудлатый, рыжий затылок. Наследник Камихары, так он говорил? — Откуда у Камихары наследнику взяться? — пробормотал он, поднося лучину к ране, так чтобы посветить, но не ожечь. — Померли ж все. — Не твое дело, — буркнул мальчишка. — Сколько снегов тебе? — Десять. — Брешешь! Хамишь как в полные тринадцать! — рассмеялся Секигучи. — Звать тебя как? — Кацуки. Вон оно что. Секигучи еще раз пролил ожог водой. Терпелив, паршивец. Если бы не шум-гам, которые они устроили, уровнив и клещи, и другие инструменты, да ругань, Секигучи и не прослышал бы. Не выл, не шипел. И теперь вон сидит, губы кусает. Злость на настырность медленно отступала. Зачем ему так меч приспичил? В Хонаге бы взял. Секигучи любил хорошие пирушки да болтовню, но за ремеслом ему это мешало и он предпочитал держаться до зимы от людей подальше. Все ж по лету работать было проще. Вернулся красноволосый с горшочком. На свету ожог выглядел погано, но вокруг него уже не было красной кромки — все выхолодила вода, и Секигучи принялся мазать рану топленым жиром, что дал ему целитель в Орлоге. Кацуки зашипел, но не дернулся. Эта стойкость что-то да напоминала. Что-то все ж на улузаатах Секигучи слышал. И вдруг вспомнил: — Ты, значит, тот помощник, что у Тсунагу две последние зимы был? — Кацуки кивнул. — Понятно. Приходи к зиме. Дам тебе ргапалла, по весне заберу. А за это меч тебе сделаю. — Не пойдет. — Секигучи удивленно нахмурился. — Меч я должен сделать сам. И времени у меня три дня. Таковы условия. — Что там этот хитрый лис крутит за петляет, — вздохнул Секигучи. Кацуки поднял на него настороженный взгляд, и Секигучи поспешил замолчать. Красноволосый мальчишка сел рядом, не отводя глаз от раны. А потом вдруг сказал: — Они поспорили… — А ну заткнись, скотина! — …что Кацуки сам все сможет, — продолжил он, не обратив внимания ни на возглас, ни на пинок. — Мы не можем проиграть. Секигучи усмехнулся: — Во дурак! Разве ж за луну таким искусством овладеть? Тут годы прилежного труда надобно. И что же на кону? Что можно взять с мальчишки, кроме работы? Или Кацуки из какого знатного рода, что родители могут богатством за сыновьи выходки расплатиться? Да нет, на руке тамги не видать. Одно пятно белесое ниже плеча. — Честь, — серьезно отозвался Кацуки и совсем помрачнел. Ох. Другого ничего не было, очевидно. Секигучи вздохнул, еще раз посветил лучиной, проверяя, достаточно ли жиру на ожоге, и поднялся, хлопнув Кацуки по плечу: — Ясно все с вами. Дурачина мелкий. Приходи завтра пополудни, решим, как быть. Упертость, что бесила его все это время, теперь отчего-то наоборот грела сердце. Разум не потемнел за болью, условий и договора мальчишка не забыл. Если быть честным, Секигучи давно списал Камихару из тех, кто мог бы прийти к нему с деньгами и для кого нужно было бы ковать мечи. Род Камихары, еще не обезглавленный, но уже бедный, доживал свои последние годы. А теперь… а теперь там был этот. Зубастый не по годам, упрямый, злой и до себя, и до других. Секигучи вернулся в окхель, сел у огня. Рассмотрел то железное нечто, что пытались сваять мальчишки. Испортили металл не окончательно, а где-то и задумка была верная. Вздохнув, Секигучи снял с небольшого крюка кусочек вяленого мяса и бросил в огонь. Пламя вонзило белые клыки в жертву и зажелтело радостными языками. — Вот как значит, — покачал головой Секигучи. — Ну, будь по твоему.

***

— Ровнее делай. По камню вдоль лезвия, поперек не елозь! Кацуки огрызнулся невразумительно, но исправился сразу же. Секигучи точил второй меч, с третьим рядышком возился Киришима. Что ж, понятно стало, отчего Тсунагу их хвалил. Старый ргапалльщик был хром, а потому без толковых помощников мало что мог. Эти схватывали действительно быстро. — А на что тебе боевой ргапалл, а, Секигучи? — спросил Кацуки через некоторое время, с которым они таки условились на плату. — От становища к становищу задницу возить умной скотины не надо, а в бой ты вроде не рвешься. — А тебе на что хороший меч, щенок глупый? — беззлобно хохотнул Секигучи, спровоцировав недовольный оскал, на который и вовсе рассмеялся. — В бой, по твоему, нужно с палкой идти? — В какой бой в твои десять снегов? Как собаку безродную прирежут и не заметят! — А ты попробуй прирежь! — Пасть закрой и дело делай! — отмахнулся Секигучи. — Ишь, еще со мной махаться выдумал. Дурной, во дурной! — Да ладно вам, дядь, — зевнул Киришима, прилежно шаркавший мечом по краю камня. — Это мы пока маленькие. — Кто еще тут маленький?! — зашипел на него Кацуки. Перепалка свернула в другое русло, но быстро сошла на нет, потому что Киришима получил очередного пинка, которого будто и не заметил, а потом мальчишки и вовсе затихли, довольные и занятые делом. Секигучи усмехнулся. Это верно Киришима сказал. Пока маленькие. Вырастут — содрогнутся горы. Если вырастут, конечно. Молчать бы им, сидеть бы тихо. Не у орла под крылом растут, у ворона старого. Такой и захочет — не защитит. К вечеру на склоне вдалеке появилась темная точка, а вскоре превратилась в Тойширо на коричневом ргапалле. Меч к тому моменту уже был готов и оставалось лишь сделать ножны. Тойширо удостоверился, что мальчишки в порядке и уехал, не забыв извиниться за все неудобства, ими учиненные. На следующее утро Кацуки и Киришима ушли, еще раз укрепив договор о заездке ргапалла, которого Секигучи должен был купить и пригнать к возвращению на зимовку самостоятельно.

***

Весеннее солнце выглянуло из-за скальной гряды и ласково рассыпало свои лучи по долине. Камихара встретил его с радостью. Зима нынче была долгой, тяготной, и люди устали терпеть мороз и голод. У него самого в самые лютые морозы уухельхога предательски ныли кости. Но праздник солнцестояния уже прошел, и теперь весна все больше вступала в свои права. Камихара неторопливо шел по становищу, удостаивая приветствующих короткими кивками. Племя копошилось, готовясь к летовке. Ругались женщины, вывешивая тонкие тускысы под небесный, уже ощутимый жар, мужчины чинили окхели. Всюду носились дети и среди них не было ни одного, кому не находилось бы дела. Кто воду тащил, кто охапку хвороста. Кто чесал шерсть с плешивых овец, кто с отцами чинил сбрую. И лишь совсем малыши расположились на вытоптанном желтом глиняном кругу за игрой в атски. Кацуки Камихара, как и ожидал, нашел за становищем. Правда, рановато — неужели уже успел все поручения выполнить? С тех пор, как Кацуки вернулся из временного самостоятельного жития, их отношения были натянутыми. Что ни говори, но Кацуки вернулся победителем. Победа его была половинчатой — левая рука, укушенная раскаленным металлом, теперь требовала целительства и мешала своей скованностью, однако спор остался за ним. За луну Кацуки обзавелся всем необходимым, а меч, выкованный под началом Секигучи, был не хуже, чем у нукеров, уже бывавших в битвах. И Камихара задушил в себе едва поднявшиеся ростки отцовского чувства. Оно уже сыграло с ним злую шутку и не однажды. Мальчишка был способным. И худшее, что мог сделать Камихара, так дать его талантам затуманить ему голову. А потому Камихара улыбнулся приветливо и ласково, когда Кацуки с Киришимой вернулись. Допустил до тренировок и доверил окхель. Все, что было в окхеле: тускысы, сундуки с бельем, необходимость готовиться к летовке, слуг, что готовили пищу, трех ргапаллов, требовавших корма по утрам. «Окхель что становище. Правь здесь, а я посмотрю, можно ли тебе доверить Хонаг». И отпустил тех молодых нукеров, что раньше делали мужскую работу. Так что на Кацуки с Киришимой свалилось столько, сколько до сих пор держали четверо. И, несмотря на это, каждый день, когда солнце перешагивало середину неба, Кацуки был здесь, за становищем. Но Таиширо, верный нукер Камихары, его тень и глашатай, не допустил бы его до меча, не будь все сделано. А, значит, все же мальчишки успевали. Нареканий по окхелю у Камихары практически не было. Поединок выглядел ладно. Киришима сидел под раскидистым кустом голтборы, готовящимся выпустить гроздья фиолетовых цветов, мокрый от пота и перемазанный пылью, пока Кацуки махал деревянным мечом, ловко парируя удары Тойширо. Даром, что глашатай был в два раза выше. Уворачивался Кацуки тоже неплохо. Раны на спине уже зажили, и две ранее бордовые полосы немного сгладились, потеряв свою яркость. Как на собаке. Только ожог ниже левого локтя очевидно еще причинял боль при движении — эту сторону Кацуки берег старательно. Вот он выбил меч из рук Тойширо и, победоносно сверкая глазами, отступил. Камихара усмехнулся. Это было хорошо. И, возможно, будь это лет десять назад, он остался бы этим доволен. Но это время утекло талой водой, не оставив ничего, кроме раздражения и глухой, горькой злости: — Тойширо, — недовольно одернул он своего глашатая, наклонившегося за мечом. — Ты разучился держать оружие? — Так ведь маленький еще, — добродушно отозвался нукер, и Кацуки тут же вспыхнул, развернувшись на пятках. — Зашибу же. Тойширо воспитал и выучил не одного воина. Все молодые нукеры в становище равнялись на него. Каждого здесь он выучил держать меч, каждому дал достаточно внимания и заботы, чтобы еще вчера желторотые птенцы оперились и обзавелись острыми перьями. Но сейчас эти его качества Камихаре не требовались: — Ты своего будущего хэгшина тренируешь, — строго ответил Камихара. — А не собаку какую-нибудь. Кацуки оскалился и вызывающе крутанул меч в руке, требуя от Тойширо поединка. Нукер лишь вздохнул, не скрывая сожаления: — Ну, не обессудь, пацан. Тойширо не дал Кацуки даже взмахнуть мечом. Ловкий маневр, который невозможно было ожидать от такого здоровяка, и мальчишка растянулся на земле, ткнувшись носом во влажный песок. Тойширо виновато смотрел в сторону, пока Кацуки, отплевываясь и бормоча ругательства, от которых злые духи могли и восстать, поднимался на ноги. Камихара скрестил руки на груди: — Еще раз. Он не стал уходить. Он все ждал, когда этот гордый, вечно сверкающий злостью в глазах мальчишка обессиленно попросит пощады или передышки, но этого не происходило. Он падал, летел кубарем, но поднимался снова и сам требовал повторения, словно думал, что вот так вот с бухты-барахты сможет справиться с Тойширо. Зря. Годы тренировок и битв не догнать одним талантом. И пусть спустя десяток проигрышей, Кацуки стал успевать среагировать и даже пытался заблокировать удар, этого было мало. Его плечи и запястья быстро покрылись синяками и ссадинами. Испачкались в грязи и пыли волосы. Потемнела от крови повязка на ожоге. Беспокойно заерзал сидевший неподалеку под кустом Киришима. И, когда, после очередного удара, Кацуки насилу встал, шмыгая кровью из носа, Камихара приказал прекратить. — Закончили. Умойся и принимайся за работу, — бросил он мальчишке, а затем кивнул Тойширо. — На пару слов. Они молча дошли до хэгшинского окхеля, оставив ребят за становищем. И, лишь когда за ними закрылся полог, Тойширо вздохнул: — Маленький. Жалко. Жалко. Погребальный костер возводить будет жалко. А потому, если не выдержит сейчас, то и потом не стоит возиться. — Забудь, — приказал Камихара. — Каждый день как сегодня. Пока не научится. — Этот научится, — вздохнул Тайширо. — Волчонок прям. Другим дней по семь нужно, чтобы освоить, а этот на лету хватает. Его похвалить сегодня было надо, а не вот так вот. Камихара горько усмехнулся, вспоминая хвастовство Кацуки: — Этот и сам себя похвалит. А до тех пор волка нужно держать голодным. Никто из врагов не посмотрит, что он маленький. Прирежут и не поморщатся. Так что тренируй. Пусть привыкает, что ни от кого жалости он не получит. Тойширо вздохнул: — Да уж и без нас приучили, — пробормотал он в сторону. Но Камихаре сказал другое. — Пусть Хань даст ему сил. И нас не обделит радостью. Камихара согласно покивал и принял пиалу с чаем, поданную прислужницей. А Кацуки тем временем зло выл, раскидывая песок из-под пальцев, не в силах подняться. Он выстоял ровно до тех пор, пока Камихара с Тойширо не скрылись из виду, и рухнул, едва ли зацепившись за подставленное плечо Киришимы. И сейчас, когда теплые ладони обхватывали его чуть выше локтей, ему хотелось не то блевать, не то орать, выворачивая внутренности наружу. — Ссука! — прорычал он, стискивая пальцы. — Как щенка ссаного! Его гордость, его едва обретенное ощущение собственной значимости были вновь разбиты в прах, и никакое успокаивающее ворчание Киришимы не могло затянуть зияющую в груди рану. Киришима замолчал и уткнулся лицом ему в шею, мешая орать. Кацуки недовольно дернул его за волосы, но потом только фыркнул в сторону: — Еще стоял, ухмылялся, старый ублюдок! Ненавижу! Кири, ты запомнил? Ты, блядь, запомнил?! Прием, которым Тойширо играючи избавился от него, не был чем-то, что им показывали ранее. Это было что-то новое, что-то невероятно полезное, но пока что совсем непонятное. Кацуки обязан был разобраться и сделать это своим. Киришима умиротворяюще вздохнул, вскочил на ноги и вернулся со вторым деревянным мечом: — Запомнил. Хочешь сейчас? Нам ведь работу поручили. Работа… Чего там работать-то. Овец загнать к закату да тускысы занести. По утру еще все остальное закончили. Кацуки наспех провел запястьем по глазам, заслезившимся от попавшей в них пыли. Еще не хватало, чтобы кто чего не того подумал! Деревянная рукоять меча натерла мозоли на ладони, и они лопнули, но на это уже привычно было наплевать: — Успеем. Давай еще раз. Пока не получится. Киришима кивнул и опустил плечи, готовый броситься в бой. Кацуки поднялся ему навстречу, стараясь не обращать внимания на дрожь под коленями. В голове было гулко и шатко, во рту застыл вкус крови и песка. Отвратительно ныла левая рука. Тело просило отдыха. Кацуки моргнул, восстанавливая ясность зрения. Бакуго. Он будет достоин носить это имя. Пока от статуса хэгшина и от родовой тамги его отделяла пропасть. Ему отчаянно не хватало навыков, знаний, сил, но ничто не могло сбить его с цели. И каждый раз, когда Камихара указывал ему на эту пропасть, Кацуки искал лишь способы ее сократить.