Battle-born

На горизонте заклубилась пыль. То мог быть купеческий обоз или кто из гостей — мало ли народу ездит по северной дороге. Моске поднял подзорную трубу. Ее он не более как полчаса назад стащил из папиного кабинета, пользуясь его отлучкой. Труба была тяжелая, но стоила любых приключений на свою голову. В едва мутном стекле все вмиг стало ближе, и Моске тут же различил блестящие шлемы, щиты и боевых коней. Во главе войска широкой плавной иноходью шел гнедой жеребец. Всадник был без шлема, и красный плащ его развевался от быстрой езды. — Отец, — сначала тихо обрадовался Моске, а потом и заорал во все горло. — Отец вернулся! Мэй! Мэй! Он соскочил с парапета в боевой ход крепостной стены, которым почти никто не пользовался — караулы пользовались верхним, а этот оставался невостребованным, и, поднимая облачка пыли, понесся к вырубленной в стене лесенке. Мэй нашлась в их опочивальне, как и полагалось принцессе. Она наводила красоту, причесывала кукол и совершенно не слышала, как Моске звал ее, пока он не распахнул дверь и не повторил, запыхавшись: — Отец едет! Мэй уронила куклу, и янтарные глаза ее стали большими и блестящими: — Брешешь! Но тут же метнулась к окну, вскарабкалась на стул — росту в ней было еще маловато — а за башней севера было и не видать. — Бежим скорее! — Моске схватил ее за руку и потащил в коридор. — Навстречу поедем! Давай-давай! Камердинер думает будто я читаю! Мэй хихикнула и, не сменив пышной юбки, побежала вперед Моске в сторону южной лестницы. Там до конюшен было рукой подать, а в узком проходе внутреннего двора их никто бы и не заметил. Во дворце всегда было множество народу, поэтому, затевая нечто порицаемое, нужно было держаться темноты да тишины, так что, добежав до лестницы, Мэй и Моске переглянулись и, не сговариваясь, пошли на цыпочках, прислушиваясь и озираясь. Здесь, в отличие от главной лестницы, не было бархатного ковра, что скрадывал бы шаги, поэтому приходилось быть осторожнее. Но боги сегодня были на их стороне: встретилась им лишь одна прачка, да и та их не заметила за кипой белья в полтора человеческих роста. Проскользнули они и мимо кухни, и к черному ходу, куда подвозили продукты, и в конюшню. Лошади в денниках размеренно фыркали и хрустели сеном. Мэй первой добежала до угла, где висели уздечки да седла, и разочарованно всплеснула руками, отчего ее кудряшки смешно подпрыгнули: — Нету! Амуниции всякой висело вдоволь. А вот их седел да узды не было. Голые полки. Моске почесал затылок: — А папа̀ не шутил, говоря, что уберет все с глаз долой. Их недельной давности выходка таки не осталась безнаказанной. Две невысокие лошадки заслышали хозяйские голоса и высунули морды в проход. Мэй растерянно погладила белый нос своей кобылки: — Как же теперь мы навстречу-то? Их лошади были мелкие да покладистые, но без узды как уедешь! Тотчас пойдут траву жевать! Никак не оттащишь! Смеху-то будет: поехали отца встречать, да в кустах застряли! Взгляд Моске зацепился за небольшой загон снаружи конюшни, где на твердой брусчатке было навалено желтой соломы, а поверх кучи лежал, вытянув длинные лапы и помахивая черным хвостом… — Салхи! — воскликнул он, довольный своей придумкой. — Его уговаривать идти не надо! — Точно! Точно! — закивала Мэй. Кое-как стащив с дальнего крючка ргапалью уздечку, они прокрались к загону, перебежав сначала от сена к бочкам, а потом и к ящикам. Салхи, уже покрытый мраморными разводами седины, их услышал. Приподнял лысую морду, щелкнул челюстями. — Тише, тише, хороший, — попросил его Моске, пролез под нижнюю перекладину ограды. — Поможешь нам? Ргапалл фыркнул, заложил уши и угрожающе закряхтел. В этот миг во внутреннем дворике все закипело: затрубили призывно и радостно трубы, забегали люди, и конюший бросился собирать коней для приветственного эскорта. Армию из похода было принято приветствовать на самой широкой площади Фессы, откуда потом пехота расходилась по казармам да домам, кавалерия ставила коней в конюшни, а король Миодоссии отправлялся во дворец. В сопровождении второго короля, который встречал его на той же площади. План Моске оказался под угрозой. Сейчас сюда спустится папа̀ и пиши пропало! Тут Мэй подвинула его в сторону, отняла у него уздечку и затрещала магией в ладони: — Ну-ка! Скотина бессовестная! — Салхи заинтересованно уставился на рыжие искры и сменил гнев на милость, приветственно посвистывая. — То-то же! Наспех нацепив на него узду, Мэй забралась на костлявую спину ргапалла и кивнула брату, мол, давай. Моске мотнул головой и побежал к калитке, распахнул ее. — Ваше высочество! — закричал ему конюх. — Что вы делаете? — Гони! — завопил Моске, и Мэй тут же подняла Салхи, хлопнув пятками ему по бокам. Ргапалл вскочил на ноги и сразу же понесся мягким, кошачьим галопом. Мэй притормозила его возле калитки, и Моске перескочил с забора на спину Салхи. Через мгновение они уже мчались к открывающимся воротам. Там уже толпились воины, и крики конюха привлекли излишнее внимание к беглецам. Им попытались перегородить дорогу, но неуспешно. Салхи был ловчее лошади и уж точно смелее: он увернулся от одной протянутой руки, от другой, цапнул третью, оттолкнул плечом стражника и выскочил из крепости дворца. — Левей бери! — скомандовал Моске сестре. — Перехватим до площади! Однако она не послушалась: свернула сначала вправо, потом влево, а потом пустила ргапалла по городскому проулку, поминутно подгоняя его ногами: — Он старый! Вмиг догонят! Хочешь отца в замке до вечера ждать? На ргапалле сидеть было и проще, и неудобнее. Трясло меньше, да только хребет больно бил по попе, и Моске ерзал, стараясь сесть хоть чуток набок. Люди от ргапалла ожидаемо шарахались, да и Салхи страшно клекотал и щелкал челюстями, разгоняя случайных прохожих. Наконец, вывернули на северный тракт. Пыль от копыт сотен коней клубилась совсем близко. — Дай вперед сяду, — завозился Моске. — Я принц, мне и рулить! — Ишь, важность какая! — рассмеялась она, но место уступила. Они чуть оба не свалились с ргапалльей спины, но слезть означало не забраться обратно — им повезло, что там, в загоне, Салхи отдыхал, а тут он ни за что бы не лег. Росту забраться в чистом поле на его хребтину им вряд ли бы хватило. Да и сейчас было неудобно: Салхи уже заслышал тяжелую поступь кавалерии и теперь нетерпеливо дергал поводья, готовый мчаться во весь опор. — А ну-ка стоять! — послышался громкий, недовольный голос Еричи, их молодого камердинера. — Вашим величествам нельзя!.. Моске обернулся. За ними гнался с десяток телохранителей на резвых лошадях, и не было никакой возможности от них ускользнуть. Да и одно дело непослушничать, пока никто не видит, и совсем другое вот так в лицо не повиноваться. Пока Мэй и Моске не знали, что делать — убегать или ждать, Салхи решил все сам: развернулся на задних лапах и со всех ног помчался навстречу армии. Погоня догнала их на вершине холма, но поворачивать было поздно: король Миодоссии был от них в паре стадий галопа, а следом за ним бойко и ритмично шла конница. Моске насилу остановил Салхи и сам замер в предвкушении. Отец. Он возвращался гордым победителем. Доспехи его сияли на солнце. На как всегда взъерошенных, светлых волосах тяжелым блеском полыхала золотая корона. Белый мех и пурпур плаща выглядели и дико, и восхитительно. Вот он поднял руку, и вся махина армии позади сбавила темп, перешла на шаг. Не остановился только он сам да еще один всадник, в котором Моске мгновенно узнал Киришиму. Скрещенные мечи бряцали у него за спиной, а черные длинные волосы были собраны в низкий хвост. — Ваше Величество! — поклонился королю камердинер, заискивающе рыская взглядом по земле. — Их Высочества пожелали встретить вас первыми… — Неподобающе встречают, — хохотнул Киришима, спешиваясь на ходу. — И чего вы как разбойники на одном ргапалле да без седла? Камердинер замешкался, а Киришима снял их обоих со спины Салхи, и Мэй обняла его крепко-крепко. — Известно, чего как разбойники, — усмехнулся отец. — Деку небось сейчас с ума сходит, куда подевались! Киришима оскалил треугольные зубы в ухмылке и передал ему Моске. Мэй осталась висеть у него на шее, так что он взял Салхи под уздцы, привязал к луке своего седла, и только потом сам сел верхом. — Мы тебя первые заметили! — заявила Мэй, устраиваясь поудобнее и вынуждая Киришиму сдвинуться к самой задней луке. — Поэтому и встретить должны были первыми! — Вот-вот! — подтвердил Моске, а заодно и похвастался. — Я в трубу вас разглядел! С батальманта! — Никудышные у нас гонцы да дозорные, — наигранно раздосадовался отец. — Слышь, Киришима! Шесть снегов едва исполнилось, а уже вон, по бойницам да мерлонам лазают, ргапаллов воруют. Никакого покоя! И они рассмеялись оба, а после отец тоже подвинулся в седле и выслал коня вперед. Так до самой Фессы и ехали скорым шагом. Камердинер ехал далеко позади, и вид у него был глубоко печальный. Моске несколько раз пытался обернуться, но никак не получалось. Конь у отца был высокий, сидеть было непривычно, но Моске нравилось. Вот вырастет он и у него будет такой же! Или даже выше! — Дай мне, — завозился он уже на каменной дороге, забрал поводья. — Я с ним справлюсь! Отец улыбнулся краем рта и уступил. И Моске въехал в город, светясь от самодовольства. Он представлял как очень скоро именно он будет возвращаться так домой, неся на своем мече победу, а на плечах гордость. Это ничего, что он сейчас с отцом на одном коне, это ведь пока только! Вот стукнет Моске десять, и его тоже будут брать в походы! И будет он вести вперед свою армию, будет раздавать команды и сражаться! И это его будут встречать подданные, вот прям как сейчас — столпившись по обочинам, крича и радуясь! Правда, стоило им въехать на площадь, как восторг Моске поубавился под ласковым, но строгим взглядом изумрудных глаз второго короля. Папа̀ злился. Моске быстро посмотрел на Мэй — та и вовсе уткнулась лицом в широкое плечо Киришимы. Отец потрепал Моске по волосам: — Ну уж не ссы, раз делов натворил. Чай не высечет. Моске дернул плечом и выпрямился. Это его, что ли, принца? Как собаку какую? Да не позволят того боги! Церемония была короткой и вскоре завершилась. Короли поприветствовали друг друга, обменялись касаниями мечей. Глашатаи объявили собравшимся о новых землях, присоединенных к королевству, а после командиры получили приказ позаботиться о своих отрядах. Королевская семья вернулась во дворец. Здесь, под золотом увитых барельефами колонн, их ждала трапеза, и вся зала дышала упоительным запахом жареных уток с яблоками да копченой баранины. — Еричи, — папа̀ обернулся на камердинера, все еще нервно переминавшегося с ноги на ногу. — Приходи через два часа. Сегодняшний промах мы обсудим завтра. — Да плетей двадцать ему назначь и будет, — со всем ленивым милосердием махнул рукой отец, скидывая красный плащ на резную спинку стула из красного дерева. — Каччан, мы обсуждали это, — недовольно отозвался папа̀, и вмиг побелевшее лицо камердинера робко вернуло себе живой оттенок. — Никаких варварских наказаний во внутреннем дворе. — Ты занудствуешь, Деку, — зевнул отец, подвигая к себе блюдо с жарехой. — Или ты решил просто казнить его? — Еричи, заберешь детей через два часа. На этом разговор, очевидно, был окончен. Камердинер спешно исчез из залы, а следом за ним вышли и слуги. Мэй пнула Моске под столом, и они оба поднялись и поклонились: — Не наказывайте Еричи. Это мы сбежали. Он не виноват. — Что ж, — папа̀ поправил рукава своей белой мантии, увитые темно-зелеными и золотыми узорами. — Это похвально, что вы переживаете. Но как иначе мне поступить? Ведь его долг охранять вас, защищать и давать образование. Разве ваш побег из дома мог бы случиться, выполняй Еричи свой долг в достаточной мере? Моске потупил взгляд. — Ну тогда и нас наказывайте, — недовольно фыркнула Мэй. — Раз уж мы причастны. Папа̀ нахмурил брови, а отец вдруг хохотнул: — Хватит. Раз причастны, значит свое получите. Завтра решим. Папа̀ подозрительно посмотрел на него, но спорить не стал. Пожал плечами, улыбнулся как ни в чем ни бывало: — И то верно. Нечего портить радость встречи этим разговором. Моске и Мэй с удовольствием накинулись на еду. Отец не папа̀, он был отходчив, и на следующий день гнев его обычно сходил на нет. А еще завтра он никуда вроде как не собирался — гнедого расседлали и отправили на выгон, а значит, и папа̀ будет не до них. Буря миновала. — А где Киришима? — вдруг спросила Мэй, оглядевшись по сторонам. — Куда он делся? — Он с Эйджиро, — ответил папа̀, отставив в сторону кубок. — Сказал, присоединится после. — А расскажи, отец? — на этот раз задал вопрос Моске, не прожевав еще куска утки. — Много врагов было? — Не болтай с набитым ртом! — одернул его папа̀, но отец ответил совершенно так же: — Много. Но разве то причина с ними не сражаться? В клещи их взяли у Ланьхара. С одной стороны конницей зашли. Они, дураки, тоже вперед коней поставили. А места там развернуться нет, берег, все в глине. Сами и завязли. А мы с другой стороны тем временем ударили… Моске забыл есть. Отец рассказывал грубо, порой перемежая изящный миодосский грубыми словами дэньмитского наречия, но от его рассказов перед глазами Моске восставал топкий берег Мульвии — далекого рукава Вириенны, уходящего далеко в земли бывшей Алрии, теперь распавшейся на десятки лоскутков. Ланьхар — столица самого крупного из них, стояла на Мульвии и теперь была ничем иным, как частичкой Миодосского королевства. И там, на топком берегу, столкнулись две армии. Ланьхарцы недавно вошли в силу, но их число не давало им преимущества. Пехота их была плохо обучена, конница была разномастной и разновеликой. Тщательно вышколенная военная машина Миодоссии смяла их железным кулаком. Сначала ударила конница. Шла клином, и ланьхарцы были уверены — это основной удар. Ведь вел конницу никто иной как король Бакуго. И они двинули свою кавалерию. Выскочили вперед, на топкую глину, что хватала коней за бабки и тянула вниз. И тогда выступил с пехотой Киришима. Копья и щиты обрушились на ланьхарцев, оттеснили к самой реке и сбросили половину в ее мутные воды. А потом затрещали столпы кусающей, яркой магии, и двое драконов низвергли на ланьхарцев свое пламя. Всего двое — больше и не нужно было! — они завершили дело, обратив противника в панику и бегство. Ланьхар пал меньше, чем за сутки. Выжившие в битве укрылись за городскими стенами, и Бакуго дал им времени до рассвета, чтобы открыть ворота. Не милосердия ради — ночью нагрянул дождь. Лил как из ведра, и под этой стеной небесной воды стенал Ланьхар. Город стоял в низине, и сырость грызла его жителей не хуже крыс. Дав Ланьхару вдоволь насладиться отчаянием, а своим воинам отдохнуть и набраться сил, Бакуго потребовал открыть ворота. И ланьхарцы сдались. Подписали пакт, отдали пять тысяч златов контрибуции да старшую дочь правителя. Она неприкосновенным трофеем теперь была заперта в южной башне, и Бакуго обещал вернуть ее через год, если Ланьхар не будет оказывать военной или иной поддержки Ринне, что все больше и больше обосновывалась на континенте. Разговор сделался сложным, и Моске начал клевать носом. Слушать про сражения было интересно, а вот про правителей и их дочерей нет. Мэй и вовсе залезла к папа̀ на руки, свернулась калачиком и задремала. Вернулся Еричи. Он взял Мэй на руки, подождал, пока Моске пожелает родителям доброй ночи, и сопроводил их обоих в опочивальни, чтобы нянечки могли уложить их спать. — Значит, Ланьхар не будет помогать Ринне, — задумчиво произнес Изуку, когда за детьми закрылись тяжелые двери залы. — Это хорошо. Как ты думаешь, кто еще может быть на их стороне? — Дэку, меня не было дома с полгода, не меньше, — фыркнул Кацуки. — Неужели ты полагаешь, что я вообще хочу об этом думать? Изуку почувствовал на себе его взгляд, который уже шарил по его телу так, будто бы одежды на нем никакой и не было, неловко вздрогнул, засмеялся и вскочил из-за стола: — Сначала в купель! Даже не пытайся, пока не примешь ванну! Кацуки поднялся, поймал его за полу мантии и притянул к себе: — Мы примем. И возьму я тебя там же. Изуку в предвкушении облизнул губы и забыл покраснеть.

***

Широкий, необъятный глазу тронный зал захватывал дух. Моске старался не озираться по сторонам, но удержаться было сложно. Мэй тоже сновала взглядом то туда, то сюда, и Еричи иногда напоминал им о правилах приличия. Зачастую вовремя — папа̀ к их этикету сегодня был особенно строг. Анрон, единственный крупный город Льехарда, встретил их величественно и сдержанно. И все равно он восхищал. Храмы были изящны, скульптуры в них тонки в своих линиях, и Моске, никогда раньше не знавший интереса к искусству, подолгу рассматривал особенно искусные работы. Особенно его вдохновила скульптура крылатого коня, столь детально проработанная, что даже волосы в ушах мраморной лошади были высечены и казались настоящими. Герцог Льехарда, Тьерри Петроко, встретил их радушно и весь день был проводником. Папа̀ поддерживал беседу, отец же откровенно скучал. Казалось, его вся эта красота вокруг не интересовала. Он больше присматривался к городским стенам, что были возведены не так давно, да к выставленным караулам. Их визит сюда был сугубо дружественным. Несколько недель назад Миодоссия и Льехард заключили союз, и теперь должны были обменяться «визитами благожелательности». Сначала герцогское семейство заглянуло в Фессу, где провело с неделю, посещая храмы, библиотеки да обеды с королевской семьей. Теперь же был черед Миодосской династии. Как обычно, прибыли небольшой свитой: отец не любил пышности да столпотворений вокруг себя. Десяток телохранителей да пятеро слуг поначалу и вовсе думали не брать с собой, да папа̀ настоял. Впрочем, зачем, если семья Петроко теперь была их союзником? — Глянь-ка, как у стен свободно, — тихо произнес Киришима на дэньмитском, когда Тьерри и папа̀ были достаточно далеко, и Моске, которому эти слова не предназначались, тут же завертел головой. — Ага, — кивнул отец, однако не потеряв скучающего выражения лица. — Как обороняться готовятся. Любопытно. От кого? Впрочем, Моске не слишком прилежно учил географию в последние недели и вспомнить соседей Льехарда не смог, как ни старался. — Супруг мой, — тоже на дэньмитском шепнул папа̀, когда Тьерри отвлекся на слуг. — Канули в небытие те времена, когда горные наречия были диковинкой. Хотите шептаться — делайте это на драконьем. Киришима ухмыльнулся во все зубы, но прислушался. Следующую фразу его Моске уже не понял. В фамильный замок Петроко прибыли уже к вечеру. Закатное солнце поджигало флаги в багрянец, и каменные башни горели в небесном пожаре. Внутри было свободно. Коридоры были шире, чем в родной замке, роскошные лестницы казались непреодолимыми. Каждая колонна была украшена лепниной и барельефами, под ногами таинственным, звездным туманом сиял натертый до блеска серый камень. Ужинать их пригласили в тронный зал. Быть может то было магия, а может и размах, но Моске никак не мог рассмотреть противоположных стен. Монаршие семейства сели за стол во главе зала на постаменте. Ниже располагались лавки и длинные столы, за которыми полагалось рассесться приглашенной аристократии Льехарда. По местным правилам трапезничать с оружием не полагалось, а потому телохранители оставили мечи у входа и заняли свои места за отдельным столом со стороны Миодоссии. Мэй устало взгромоздилась на стул, путаясь в юбках, и Еричи поспешил положить ей хлопковую салфетку на колени. Она потянулась было к блюду с курицей, но замерла под взглядом папа̀. У Моске тихо, но настойчиво заурчало в животе. Они весь день знакомились с Анроном и знатно устали за этим увлекательным делом. Хотелось есть. Тьерри встал, привлекая к себе внимание, поднял серебряный кубок: — Друзья мои, я рад приветствовать чету миодосских королей в нашем доме этим чудесным вечером! Добро пожаловать в Льехард, добро пожаловать в добрый замок, под теплое крыло Анрона. Нашему городу тысячи лет, и я надеюсь, что дружба, установленная в его стенах, продлится не меньше! Люди в зале зашумели, одобрительно и громко. Моске смотрел на Тьерри. Герцогу на вид было лет сорок, возможно, больше. Седина серебрила его узкую бородку и волосы на висках, а остальной шевелюры было и не видно под шапочкой, расшитой бархатом и драгоценными камнями. Герцог был высок, худощав и морщинист у глаз. Лицо гладкое, а ниже бровей и до скул все в складочках, будто бы он щурился изо дня в день, да так и забыл, как можно иначе. Он говорил еще что-то, а Моске все думал, можно ли разгладить эти его морщинки. Возле него сидела Лэйсиль — его, вроде как племянница лет пятнадцати. Платье ее было тоже в бархате и блестящих камушках, талию подчеркивал туго затянутый корсет, и высокая грудь была наполовину открыта. Наверное, даже слишком — Моске она не была интересна, скучная и молчаливая, но и его взгляд порой задерживался на смуглых холмиках. Киришима скользил по ним взглядом чаще, и Мэй начала его пинать под столом: — Дядь, заметно же! — шипела она на дэньмитском, и Киришима, пожав плечами, принимался смотреть в залу. Наконец, Тьерри закончил речь, все подняли кубки, зашумели. Еричи с удовольствием выпил вина и помог своим подопечным положить по кусочку запеченного фазана и гарниров на тарелки. Отец же по обыкновению поднес кубок к губам, а потом и поставил, не прикоснувшись к питью. Моске не удивился — отец вина не любил. Киришима принялся за еду, и Мэй последовала его примеру, схватив рукой липкую от соуса ножку. — Разве принцессе не положено пользоваться приборами? — строго спросил папа̀ в полголоса, и Мэй закатила глаза. — Пусть ест, Деку, — так же тихо вступился за нее отец. — Хорошей еде все равно, чем ее едят. — В горах и дома пусть, а здесь мы на виду, — напомнил папа̀ и тут же переключился на разговор с Тьерри. Мэй воспользовалась тем, что на нее больше не обращали внимания, и принялась грызть ножку. Моске хотел было тоже отложить вилку, но не успел — папа̀ наградил его предупреждающим взглядом и пришлось взять нож, чтобы отрезать себе кусочки. С ним спорить не хотелось. Несмотря на то, что «папа̀» на миодосском звучало куда мягче, чем грубое дэньмитское «отец», правила им установленные попрать было куда сложнее. Отца же мало заботили их шалости, этикет и соблюдение дворцовых правил, и Моске с Мэй быстро выучились бедокурить при нем и не нарушать установленного порядка без него. Вечер шел за разговорами. Ушел голод, сменившись сытостью и дремота потянула руки к Моске. Видимо, и Лэйсиль утомилась. В какой-то момент она покинула залу. Наверное, уходила до уборной, но так и не вернулась, больно уж долго ее не было. Моске бросил уже подернутый легкой дымкой взгляд в залу. Там будто бы стало меньше блеску, хотя народу все еще было полным полно. Киришима по левую руку от него и Мэй сидел, откинувшись на спинку стула, и скучал. — Что ж, это был славный пир, — снова взял слово Тьерри. — Я бы хотел закончить его доброй притчей об истории Льехарда… — Боги, — зевнула Мэй, забыв закрыть рот ладошкой. — До чего же болтлив. Еричи шикнул на нее, а отец широко ухмыльнулся. Моске был согласен с сестрой до глубины души. Скорей бы уже закончилось это все и можно было растянуться на перине да и провалиться в сновидения. — …и велели боги «не прощайте тех, кто попирает фундамент вашего дома». И высекли их слова в гербах Льехарда. — Тьерри спустился с постамента и остановился меж двух столов, за которым сидела знать. Моске моргнул. Он не смог узнать никого из сидящих там. — Семь лет назад Миодоссия осквернила грабежом и пожаром Анрон. Анрон не простил. Так прольется же кровь убийц! И томный шелест ужина вдруг сменился громким гомоном, скрежетом, звоном. Вскакивали из-за столов люди, в нетвердом свете свечей обнажились и засверкали лезвиями мечи. Моске замер, не понимая происходящего. Он… уснул? — Киришима! Грохнулся, переворачиваясь на бок, стол. — Деку, детей! Горячий, изумрудный поток обхватил Моске и утянул его на пол вместе с Мэй. Засвистели стрелы, застучали в дубовые доски, теперь отделявшие Миодоссию от разъяренного Льехарда. Отец с Киришимой вмиг оказались по ту сторону, а папа̀ остался с ними, закрутив черные, искрящиеся зеленью жгуты в жужжащий шар вокруг них. — Что случилось? — только и смог прошептать Моске, даже не надеясь, что его услышат. — Нас предали, — коротко отозвался папа̀, сверкая малахитом во взгляде. — Не высовывайтесь, что бы ни случилось. Воздух вокруг стенал и вибрировал. Жужжание магии папа̀ не спасало: всюду раздавались крики, стоны, громыхала разъяренным драконом магия отца и, казалось, сейчас рухнут стены. Пол под ногами дрожал, а по дубовому столу поползли черные, глубокие трещины. Неужели… неужели еще немного и до них доберутся? Моске посмотрел по сторонам. Оружия никакого не было, даже его короткий меч остался при входе. Как бы помочь? Там было столько народу, столько врагов. Разве можно было справиться с ними силами лишь десятка телохранителей да двух королей? — Будьте здесь! — приказал папа̀. — Еричи! Он отлучился, и Моске зажал уши, спасаясь от вакханалии, грохотавшей вокруг. Время растянулось в бесконечность, но после ее шум стал отступать от постамента. Моске с Мэй переглянулись и осторожно высунулись из-за стола. Бой шел уже у дальней стены залы. Телохранители лежали мертвые за своим столом, так и не успев встать. Папа̀ держал магический щит, тесня нападающих. То тут, то там вспыхивали рыжие искры, и оттуда слышались жуткие крики. Киришима уже обзавелся мечами и вокруг него росла груда исполосованных до кишок тел. — Проклятые варвары! — раздалось из-за спины, а затем и Еричи рухнул на ноги Моске, заливая его светлые сапожки темной горловой кровью. — Ну хоть щенков… Позади них стоял Тьерри, выставив перед собой водяной магический щит. Он замахнулся, и вода, превратившись в копья, нацелилась на Моске и Мэй. Мэй взвизгнула, а Моске инстинктивно вжался в стол, затрещал магией, и та вмиг погасла, встретившись с водяным щитом. Но Тьерри не успел ударить. Его будто смяло, заволокло дымом. Глаза защипало, но сквозь навернувшиеся слезы Моске мог видеть, как Тьерри повис безвольным кулем и узорчатые башмаки его оторвались от пола. Отец держал его за воротник, не позволяя вырваться. Вид его был страшен: волосы были все в крови и гари, лицо потемнело, и лишь белки глаз да рубиновая радужка сверкали от ярости. — Да, варвары, — прорычал он сквозь стиснутые зубы, раздувая ноздри. В следующий миг он коротким движением вонзил кинжал Тьерри в живот, провернул его лезвием вверх и медленно повел к горлу. Моске с ужасом наблюдал за тем, как громко и неотвратимо затрещали ткань, кожа, булькнули, вываливаясь внутренности. Тьерри забился, захрипел, но дар речи его уже покинул, кровь пошла горлом. Взгляд его, обезумевший и бессмысленный, метался из стороны в сторону, но, наконец, потух, голова запрокинулась. Когда Тьерри умер, отец отбросил его тело в угол и окинул гневным взглядом затихшую тем временем залу. Лицо его было запятнано брызгами чужой крови. Он облизнулся, не придав этому значения, и Моске почувствовал, как содержимое желудка просится наружу. — Все в порядке? — папа̀ тут же оказался рядом, подхватил их с Мэй на руки. — Не зацепил? Они быстро помотали головами, и Моске предпочел уткнуться лицом ему в шею. Хоть бы не видеть! — Киришима? — громовой голос отца стегнул плетью. — Щас, последнего прирежу. Послышался булькающий предсмертный вопль. И Моске стошнило.

***

Незримо и тихо чадили канделябры. В Фессе царила домашнее, надёжное беззвучие. И в королевском замке тоже не было слышно ни звука. Уже за полночь послышался медный скрип дверных петель, а затем и крадущиеся шаги, что пересекли коридор и замерли возле лестницы. — Деку-Деку, охотник из тебя так себе, — раздался укоризненный шепот Кацуки, и Изуку, вздрогнувший было от неожиданности, зашипел в ответ: — Зато ты меня сейчас напугал до смерти, — Кацуки жарко дыхнул ему в висок, мазнул было поцелуем, но Изуку отстранился. — Уложил? — Конечно. Рассказывал про битву за Дайгын Аянгу, — похвастался Кацуки. — Уснула, как сожгли ворчливого эдагаэш из архасслов. Изуку тяжело вздохнул: — Она девочка, Каччан. Будущая королева, не воин. Кацуки пожал плечами: — Ладно-ладно, — и снова притянул Изуку к себе. — А как там воин? Как будущий король и харс горных племён? — Всего раз проснулся от кошмаров. Сейчас вроде крепко спит. — Изуку предпочел умолчать, что дурные сны сопровождались и потребностью сменить постель. — Он сильно переживает из-за Еричи. На это Кацуки не ответил, но объятия ослабил. До королевской опочивальни дошли молча. Там Изуку закутался в одеяло и устало откинулся на подушку. Не только Моске теперь паршиво спал по ночам. Изуку и сам ворочался с боку на бок, вздрагивая от накатывающей волны ужаса. Ледяной, колючий страх охватывал его сердце, словно он снова обернулся и увидел замахивающегося своей магией Тьерри. Он наверняка успел пройти через потайной ход, что обнаружился за гобеленами, но Изуку все равно винил себя за неосмотрительность. Если бы не Каччан… Он невольно представил страшный исход и вздрогнул всем телом. — Деку? — Он испугался там, Каччан, — прошептал Изуку, не открывая глаз. — Наверное, это было слишком. И эта резня, и нападение герцога, и смерть Еричи. И то, как они с боем прорывались сквозь кромешную тьму, запертые ворота и вражеские отряды. Сквозь крики, угрозы и кровь. Ни Кацуки, ни Киришима не сдерживались, да и сам Изуку дал волю своей магии, и путь их был отмечен десятками изуродованных тел. А потом, когда дети были в безопасности, Кацуки вернулся и поставил Льехард на колени, окончательно сравняв Анрон с землёй. Изуку в тот день запретил себе сожалеть. Архитектура, живопись, храмы? Не будь он нужен детям, Изуку бы составил супругу компанию, так силен был в нем гнев в ту ночь. Обманули, напоили телохранителей заговоренным вином, что ослабляло магию. Хорошо, что Кацуки не пил, а магия Изуку всегда тлела на кончиках пальцев, но не в теле. Иначе все могло бы кончиться трагично. Киришима пусть и был несокрушим и без магии, да только надолго бы хватило его одного. — Моске просто не видел такого раньше, — Кацуки обнял Изуку и ласково поцеловал в макушку. — Я возьму его с собой на охоту завтра. А потом в поход. Сам знаешь, ничего особенного в чужой смерти нет. — Только не заставляй его, если он не захочет, — с тревогой предупредил Изуку. Кацуки кивнул и задул последнюю свечу.

***

Серый меринок брел, низко повесив голову и хватая торчащие до самой груди его листья осоки. Он бы и вовсе остановился, да только его подруга соловой масти бодро шла вперёд, потряхивая желтоватой гривой. Моске за своим коньком не следил. Не слышал он и восторженной болтовни Мэй, что размахивала руками и регулярно поддавала своей кобыле пятками, чтобы не теряла темпа. Мешок, притороченный к ее седлу, был тяжел от зайцев. В мешке Моске сиротливо лежала единственная утка, подохшая от стрелы ещё до того, как лопоухий охотничий пёс ее подобрал. — Моске, — окликнул его отец, подъезжая на своем гнедом, играющем мышцами под сияющей вишнёвой шкурой. — Пойдешь со мной в поход? Ринна выставила очередной аванпост у Вириенны. Возьмём драконов, разомнемся? В поход? В бой? Ещё месяц назад Моске был бы счастлив. Месяц назад он был принц, неприкосновенный и бессмертный. Разве мог кто-то желать ему смерти? Разве она посмела бы прийти за ним? Перед глазами в миг встало перекошенное в предсмертной муке лицо Еричи, вытаращенные глаза герцога, который тоже до последнего вздоха не мог поверить, что это его сейчас кромсают на куски. Моске сжался и помотал головой, стараясь не смотреть отцу в глаза. В отличие от него, он больше бессмертным не был.