Battle-born

Шумом и радостным гомоном, подобно изрезанными скалами морю, нахлынули украшенные флагами и цветами улицы Риёты. Брусчатка была усыпана лепестками и мелким, кормовым рисом, но птицы не успевали спуститься с карнизов и склевать его — так людно было на площадях и в переулках. Отовсюду лилась музыка, сверкая радостью нот и традиционных песен. Изуку придержал коня перед въездом в замок. Он все никак не мог наглядеться на сияющую столицу герцогства Тодороки. Последний раз он был здесь почти шесть лет назад, еще перед войной с Алрией, и боялся возвращаться сюда без приглашения. Не потому что его не приняли бы, а потому что Тодороки пришлось многим пожертвовать, чтобы удержать их государства на плаву. Риёта, всегда венценосная, всегда богатая, со слов послов и вассалов обеднела, и Изуку не хотел причинять другу боль своим наблюдением упадка. Но теперь голодное время было позади, и Риёта снова расцвела, и жизнь бурлила в ней полноводным ключом. Бакуго не торопил его. Казалось, он и сам был очарован окружившим их богатством и праздником. Его гнедой боевой жеребец грыз удила и требовал идти дальше. Изуку ласково усмехнулся и тронул пятками своего вороного, позволяя продолжить путь. Гнедой уперся челюстью в повод и напористо двинулся вперед. Изуку поравнялся с Бакуго: — Он будто в бой рвется, — кивнул он на раздувающего ноздри жеребца. — Да, — отозвался Бакуго рассеянно, совершенно не обеспокоенный тем, как конь ложился ему в руку. — Неугомонный. С этими словами он наклонился и похлопал жеребца по шее, скорее хваля, чем успокаивая. Изуку улыбнулся: — Едь мы к кому другому, я бы подумал, что ты на войну собираешься, супруг мой. Для мирных визитов у нас есть лошади не столь горячих кровей. — Я подумал, Тодороки будет приятно полюбоваться на свой собственный подарок. Хороший конь вырос. В голосе Кацуки не было ни настороженности, ни едкости, и Изуку вздохнул с облегчением. Он по старой памяти всегда чуть переживал за отношения между Кацуки и Тодороки, но последние годы все вроде сошло на нет, лишь иногда вспыхивая мимолетным раздражением, присущим супругу и в других ситуациях. Сегодня был особенный день. Омрачать его недовольством или неприязнью не хотелось. Но, к счастью, все шло хорошо. Замок Тодороки встретил их свиту распростертыми объятиями: коней сразу же забрали слуги, провели в конюшни. Луноликая Ибара, чье лицо ничуть не постарело за эти годы, а стало лишь прекраснее, поклонилась им и провела по коридорам, устланным коврами, в отведенное им крыло, где для них предназначались комнаты: одна для королевской четы, вторая для их глашатаев, третья и четвертая для охраны и слуг, которых, по обыкновению, много с собой брать не стали — Кацуки предпочитал путешествовать налегке. Омывшись в купели, отдохнув с дороги и переодевшись в одежды, подобающие случаю, дождались приглашения спускаться. В залу вошли согласно этикету: сначала короли, за ними тенью следовали Иида, Киришима и Шинсо, наделенные равными титулами глашатаев Миодоссии. Главная зала вопреки традициям сейчас выглядела маленькой и уютной: над головой складками ниспадали бархатные ткани, зрительно опуская потолки. На стенах раскинулись гербы гобеленов, почти незримые за золотым сиянием свечей. Свечи тоже стояли не у самых стен, а ближе к середине, и это сужало пространство вокруг гостей. В воздухе пахло сандалом, бумагой, вишней, и у Изуку тянуло уголки губ от радости. Нежно запели арфы. Столь же ласково и трепетно им вторили голоса молодых мальчиков и девочек, тщательно выводящие слова молитв. Жрецы в белых одеждах, до сих пор стоявшие единым рядом, расступились, образовав живой коридор. Изуку незаметно прикусил щеку, справляясь с волнением. Он проходил этот обряд дважды, будучи по ту сторону жрецов, и теперь вдруг ощущал непостижимый восторг, какого не чувствовал прежде. Бакуго, казалось, ничего не тревожило. Он подставил свою руку ладонью вверх, предлагая Изуку опору и поддержку, и Изуку сжал его пальцы с благодарностью. По телу тут же прокатилась волна тепла, срезонировав с искристой, пылающей под кожей Бакуго магией, и Изуку смело шагнул вперед. Магический свет свечей становился все ярче и, в конце концов, выхватил из сумрака знакомые силуэты. В синей герцогской мантии, украшенной серебром, стоял Тодороки. Рядом с ним в легком белом платье из струящегося шелка была Момо. Ее распущенные волосы были уложены легкими локонами на плечи, укутанные в кружевное, воздушное болеро. Она держала золотистый сверток и не было ничего на свете надежнее и сильнее ее изящных рук. Изуку встретился взглядом с Момо, с Шото, улыбнулся, задыхаясь от нежности и счастья. Боги, ему выпала честь представить богам будущего наследника Тодороки. И пусть обряды на континенте не были кровавыми и не сопровождались жертвами, это никак не умаляло возложенной на него ответственности. Жрецы направили свет к кругу, устланному белой тканью с расшитыми узорами, приносящими богатство и здоровье. Чета Тодороки подошли к самому его краю. Кацуки подвел Изуку, напоследок незаметно пожал его ладонь, подбодрив, отступил и первым преклонил колено. Иида, Киришима и Шинсо последовали его примеру, заняв свои места у круга. Последней к ним присоединилась Ибара. Мечи обнажили одновременно, вонзили в края ткани. Момо и Изуку вошли в круг. Арфы смолкли, уступив место голосам, что больше не пели слов. Момо улыбнулась мокрыми от слез глазами и передала Изуку сверток. Он был теплый, мягкий, и Изуку невольно перестал дышать. Слова на языке стали вдруг вязкими, но он быстро справился с собой: — Томоэ, я приветствую тебя в этом мире… В ушах зашумело. Жрецы повторяли за ним эхом, и сосредоточиться оттого было сложно. — Да поприветствуют тебя боги… Голоса хора стали громче. У Томоэ были светлые голубые глаза и пушистый хохолок полупрозрачных младенческих волос над лбом. Он смотрел на Изуку и будто бы улыбался, приоткрывая маленький ротик. — Да будет благословение всегда освещать твой путь… Света вокруг стало больше, круг буквально засиял, и маленький человечек в свертке завозился, закряхтел, жмуря маленькие глазки. Изуку не сдержал улыбки: — Да будут у ног твоих верные подданные, а у плеча верные соратники… Глашатаи и Бакуго выдернули и вновь вонзили мечи в пол, основательно, но не слишком громко. Звонко получилось лишь у Ибары, которая, в отличие от остальных, была в числе нарекаемых защитников впервые. — Да восславят боги твой путь, да возгордятся они твоей жизнью, да хранят они тебя до тех пор, пока не погаснет солнце! Изуку приподнял сверток, как бы показывая его небесам, и арфы зазвенели струнами. Обряд был свершен, и на душе было радостно. Изуку отдал Томоэ старшему из жрецов, чтобы тот окутал его дымом волшебных свеч, обрызгал кристальной водой и возвратил в чуткие родительские руки. Шото кивнул с благодарностью, и Изуку только поклонился в ответ, приложив ладонь к сердцу. Не за что было его благодарить. Шото так же представил богам троих его детей, и это было меньшее, что Изуку мог для него сделать.

***

Кабинет встретил Шото прохладой и свежестью: настежь было открыто окно. Бакуго вошел следом, дождался пригласительного жеста и упал в кресло, не откинув красного плаща. Шото оперся ладонями на подоконник. С улицы пахло водой. Очевидно, прошел дождь, и ароматы влажных песка, дерева, земли текли над разгоряченной с утра почвой. Последние месяцы Шото было о чем беспокоиться. Наученный опасностями и тревогой еще с беременности Мидории, он переживал обо всем и всецело, но в итоге трудностей не возникло, и Момо разрешилась от бремени в положенный богами срок, подарив герцогству и ему самому лучший подарок, о котором можно было мечтать в это неспокойное время. Из-за стен замка доносились громкие песни, свет и хвалебные гимны. Риёта праздновала явление наследника. Долгие годы лишений, жестокой экономии закончились. И не было лучшего символа, чтобы ознаменовать новое начало. — Выглядишь счастливым, — отметил Бакуго, подперев подбородок ладонью. Шото пожал плечами: — Видят боги, я хотел этого. Прозвучит странно, но я немного завидовал вам с Изуку. Он всегда так возится со своими детьми, с такой любовью. А теперь у меня есть Томоэ. И я тоже могу быть отцом. На душе было тепло. Наконец-то спокойно. Прошли долгие пятьдесят дней ожидания, сын был представлен богам. Можно было выдохнуть. — Это сильное имя, если я правильно понимаю миодосский, — задумался Бакуго, поглаживая короткую, светлую бороду. — Благословение? — Ты прекрасно его выучил, — отмахнулся Шото. — Да, именно «благословение». Он закрыл глаза и вдохнул полной грудью. Как же легко теперь было дышать! — Что ж. Томоэ прекрасный ребенок. Жаль, ты не увидишь его больше. Воздух встал ледяными лезвиями в легких. Шото резко обернулся, пламя само собой запылало на руке, вторую закололо холодом. Бакуго не испугался вспышки его магии: — Ты просил отложить мою месть. Прими ее теперь с честью, герцог. Его усмешка была жесткой, надменной, такой похожей на ту, что Шото видел в горах, на их свадьбе с Изуку. Но нет, это больше не был тот Бакуго. Его тон был холодным, спокойным, словно они говорили о делах, ничего не стоящих. — Пять лет прошло, — прорычал Шото, едва сдерживая ярость. — Грязный варвар научился ждать, значит? — О, я много чему научился, — без тени волнения отозвался Бакуго. — Ждать, молчать, выбирать время. Ты сделал все, чтобы я отточил эти навыки. Но ты, герцог, зря так взъерошился. Того глядишь и замок подожжешь. В кабинете уже расползался запах паленого. Шото прибрал пламя и заморозил уже загоревшийся уголок ставни. Бакуго не дал ему ответить: — Молодец. А теперь сядь в свое мягкое кресло да послушай. Ринна точит мечи. Твои гавани защищены не так хорошо, чтобы обеспечить герцогству полную безопасность. Неразумно будет оставлять здесь королеву и наследника. Но в Фессе о них позаботятся. Они будут жить как и положено монаршей семье. Уверен, Деку полюбит Томоэ так же сильно, как уже любит Мэй, Моске и Эйджиро. Ты видел его сегодня. У него словно третий сын родился. — Ты хочешь, чтобы я тебе его отдал под таким предлогом? — прочитал между строк Шото, не обратив внимания на теплоту в тоне Бакуго, прозвучавшую в последних словах. — Хочешь заложника из него сделать? — Это было бы разумно, — согласился Бакуго. — Ты ведь уже доказал мне, что союз с Тодороки это дружба с гадюкой, что может ужалить в любой момент. Но, говорят, своих они не кусают. — Я сделал достаточно, чтобы искупить свою ошибку, — процедил сквозь зубы Шото. — Я промахнулся тогда и раскаялся в этом. Быть может, хватит… — Раскаялся? — взгляд Бакуго окрасился железом. — Ты зассал и не более. Это я великодушно позволил тебе сохранить дружбу с Изуку и твою жалкую жизнь. Или ты думаешь, что боги спасли бы тебя, узнай Киришима, кто лишил его крыльев? По спине словно мечом резанули. Шото тяжело сглотнул, стараясь отогнать лишние мысли. Нужно было сосредоточиться на сопротивлении, на Момо, на Томоэ. Но Бакуго не отпустил его: — У меня было много времени, чтобы разобраться, Тодороки. Я знаю, какую цену Киришима и Изуку заплатили за наших детей. Представляю, как они обрадуются, узнав, кто этому поспособствовал. Что, интересно, скажет Изуку? Что он скажет, узнав, что ты продал меня в рабство? Что там, искалеченный и беспомощный, я был тряпкой и подстилкой своему хозяину? А, Тодороки? Шото вздрогнул. Рабство? Подстилкой? Волчьи клыки сомкнулись на горле. Нет… Это не то унижение, которое ему мог бы забыть Бакуго. Слова продолжили бить молотом по наковальне: — Но Деку добрый. Он порвет отношения с герцогством, но ничего тебе не сделает, — рассудительно продолжил Бакуго. — А Киришима нет. Он не любит лжецов, Тодороки. Да и другие драконы тоже. А их у меня сейчас… — он посчитал по пальцам, наигранно долго вспоминая, — аж двенадцать. Герцогство падет за сутки, а твоя шкура будет положена к моим ногам. Он уже делал так в горах. Мне понравилось. — Я не боюсь сражаться, — стиснул кулаки Шото. Но Бакуго не дал ему договорить: — Конечно. Но ты останешься в истории предателем и убийцей собственного сына. Ведь, наверняка, когда у ворот будет пламя, ты дашь ему яду, чтобы не мучался, сгорая заживо. Бакуго был прав. Последнее, что хотел бы Шото для своей семьи — умереть в муках. А драконы не знают жалости. И слово Бакуго для них закон, непреложный и неоспоримый. Как это было в войне с Алрией, когда он гнал их на смерть. А теперь он был еще сильнее, еще хуже. Шото видел его новых драконов, выращенных из мелочи, что вернулась вместе с ним. Они вообще ничего не боялись. Бросались в бой хоть с големами, хоть против вражеских пушек. И даже черный камень, который, наверняка, могла создать Яойорозу не остановил бы их. Да и разве Изуку встанет на сторону или на защиту Шото, узнав о предательстве? Узнав о том, что там случилось с Бакуго? — Чего ты добиваешься сейчас? — выдавил из себя Шото, надеясь вернуться к переговорам. — Твоих мучений, — без обиняков и метафор ответил Бакуго. — Я заставлю тебя страдать. Заставлю остаться в одиночестве и выть от боли. Но только тебе решать, будешь ли ты один проходить через это или потащишь за собой всех, кто тебе дорог. — Как великодушно с твоей стороны предоставить мне выбор, — огрызнулся Шото. — Великодушно. Нам ты его не оставил.

***

Королевская карета выехала на тракт, сверкая золочеными ободами колес. Свита следовала впереди, по бокам и позади, в небе реяли рыжие крылья молодого шипастого дракона. Шото стоял на стене Риёты, не в силах оторвать взгляда от процессии. Бакуго не солгал. Охрана была славная, мышь бы не проскользнула. Изуку на просьбу временно позаботиться о семье Тодороки отозвался сразу же, стоило только разговор завести. Он же предложил вывезти Момо с Томоэ тайно, чтобы недоброжелатели, коих якобы опасался Шото, не прознали. Бакуго там же призадумался для виду, но согласился, и Шото в очередной раз подивился тому, как выучился скрывать лицо этот проклятый варвар, что раньше одним взглядом выражал свои намерения. Воспоминание полоснуло острыми когтями, и Шото бессильно ударил кулаком по башенному камню. Хотелось выть, орать, выворачивая наизнанку глотку, но он был воспитан иначе и не мог позволить себе ничего лишнего при подданных. — Херово тебе, да? — усмехнулся Бакуго откуда-то из-за плеча. И как он так ходил, что никогда нельзя было услышать? Шото промолчал. — Шинсо передал, что в низах Мариенны опять видели ринских всадников, — продолжил Бакуго как ни в чем не бывало. — Скорее всего они лезут из-за бывшего Льехарда, где остались гавани. Мы можем обороняться, но крысы найдут дыры. — Предлагаешь занять Льехард и встать там гарнизонами альянса? — догадался Шото. Голова начинала болеть, губы пересохли и потрескались, словно от жажды. — Именно. Если ты не в состоянии заняться этим, то дай мне конницу, а потом подходи сам. Или пошли кого из вассалов с пехотой. Подступала пора сбора урожая. Нельзя было допустить поджогов, как в прошлом году, или смуты. Но руки теперь были тяжелыми и чужими, и Шото не мог представить, как садится в седло. — Тысячи всадников тебе хватит? — глухо отозвался он. Бакуго насмешливо фыркнул: — С лихвой. Отдыхай, герцог. Зря у нас альянс, что ли.

***

— Кацуки, — Киришима заглянул в холщовую палатку, пропахшую куревом сухих трав, какими изгоняли сырость. — Пойдем есть? — Попозже, — отмахнулся Кацуки, не поднимаясь с войлочной постели. — Караулы выставь. — Давно уже, — обиделся Киришима. Исчез, а потом вернулся с мисками походного варева, глухой к отказу от ужина. — Держи. Кацуки сел. Неприятно отозвалось между лопаток. Не пройдет и дня, как пойдет дождь. Уухэль его дери, еще этого не хватало. — А Томоэ хороший, — зевнул Киришима, расправившись со своей миской. — Маленький, но славный. Как Моске был, да? — Ага, — согласился Кацуки, которому кусок в горло не лез. — Киришима… — Ась? — Как подрастет, возьми к себе в ученики. — Чего? — удивился Киришима, тряхнув черными космами. — Пока он вырастет, десять снегов пройдет. Думаешь, надолго это? Кацуки протянул руку, и Киришима по старой привычке подставил затылок под почесывания. Надолго ли… Ринна не отступится. Дальше — больше. Заняли Спейн, подкупили Льехард. Больше не везут корабли оттуда кованых мастерами мечей, не везут железа они и из Ка Ле Хо Ри. Не оттого, что Миодоссия не платит, а оттого, что Ка Ле Хо Ри полезнее дружить с соседями, а не с далеким континентом. А двенадцати драконов мало, чтобы Ринну сдержать. Были там, пролетали с Очако. Огромная страна, раза в три больше Миодоссии. И оружие у них другое, не чета пращам и таранам альянса. И корабли у них больше и крепче. В следующую луну вернется Джиро, глядишь, чего полезного принесет на крыльях своих. А пока нужно силы копить да землю свою держать. Деку словом, Кацуки мечом. — Надолго, — отозвался Кацуки спустя время, за которое Киришима уже разлегся у его ног и захрапел. — Видят боги, грядут битвы. Проснулся Кацуки еще до рассвета. То ли от смутной тревоги, то ли по надобности отлить. Лисица, мышкующая на снегу, уже сунулась за горизонт, и только ее желтый от занимающейся зари хвост торчал над черной равниной. Где-то вдали слышался ритмичный стук. Кацуки прислушался. Вернул штаны на место, закончив. Свистнуть не успел — Киришима высунулся из палатки сам, протянул ему оставленный меч в ножнах и сам стал рядом, обнажив оружие. Значит, не послышалось. Стук превратился в топот, и караульный, наконец, затрубил. Какие же эти герцогские воины были глухие. Что в алрийской войне, что сейчас — одна морока! Но еще через некоторое время караульный вздернул белый флаг. Гонец? Кацуки двинулся навстречу, свистнув оруженосцу седлать коня. В лагерь влетела, спотыкаясь, исхлестанная в пену лошадь, непонятной от пота и пыли масти, и рухнула, стоило гонцу соскочить с нее. — Ваше величество! — повалился он в ноги Кацуки. — Шинсо послал меня! Риёта пала! Прокляни его Хань… Кацуки схватил гонца за воротник, поднял и встряхнул: — Повтори! — прогремел он на поллагеря. Два дня назад они пировали в Риёте. Два дня назад он наслаждался своей, наконец-то свершившейся местью. Лишь позавчера карета с Деку и Момо уехала в Фессу. До Фессы-то от Риёты рукой подать было! — Он правда от Шинсо, — подтвердил Киришима, обнюхав плащ гонца. — Вернемся? — Говори еще, — приказал Кацуки, снова тряхнув тщедушного парнишку, которому на вид лет двадцать было. — Что еще он передал? — Господин прибыл в Риёту как только получил голубя от герцога. Он не просил вас возвращаться, Ваше Величество… — гонец задыхался, и ему подали воды. — Сказал, нет смысла спешить к пепелищу. Но узнать вы должны были как можно скорее. Я загнал двух коней, Ваше Величество… — Что значит «пепелище»?! — Город выжжен, Ваше Величество. Улицы черны, а от домов остались лишь стены. Страшно было смотреть. Кацуки отпустил его, и гонец мешком квелой пшеницы бухнулся на земь. Воины, окружавшие их, молчали, и он видел ужас в их глазах. Что, Уухэль его дери, там произошло?! Риёта не гавань, до нее пойди дойди. А раз не успели среагировать толком, значит, не войско многотысячное туда пришло. Маг? Големы? Или кто похлеще? А если дойдут так до Фессы? Но отступать назад, гнать конницу… Чтобы что? Шинсо сказал «нет смысла спешить к пепелищу». А значит, спасать там некого и сражаться не с кем. — Киришима! — гаркнул Кацуки, и тот тут же вытянулся по стойке смирно, уже догадавшись о его решении. — Вы продолжаете путь на Льехард. Я возвращаюсь в Фессу. Займите гавани и не пропустите ни одну вражескую тварь на новые земли! Киришима преданно тряхнул черной гривой, и взгляд его красных глаз был наполнен злостью и яростью. — Что с герцогом Тодороки? — спросил Кацуки все еще тяжело дышавшего гонца, уже вскочив в седло. — Мы не нашли его, — удрученно отозвался тот. — Мы вообще никого из замка не нашли. — Кацуки, — вдруг окликнул его Киришима. Кацуки натянул поводья — гнедой под ним уже плясал, чувствуя нетерпение всадника. Короткие брови Киришимы были прямыми, глаза горели, как если бы он мог перекинуться, ноздри раздувались. — Я не позволю этому случиться в Фессе, — ответил Кацуки. — И ни с нашей семьей, ни с семьей Тодороки. Займи Льехард. Киришима кивнул, словно разрешая ехать. Кацуки отпустил коня. Гнедой сорвался с места и понесся размашистым галопом. Следом за Кацуки поскакал оруженосец с запасной лошадью. К счастью, в Фессе было тихо. Столица Миодоссии стояла неприступно, закрыв ворота и загнав жителей за стены. Четверо драконов дежурили на стенах королевского замка. Еще двое облетали по периметру, то поднимаясь вверх, то снижаясь к самой земле. — Ваше Величество, — поприветствовал Кацуки Иида, уже облаченный в латы. — Все караулы выставлены, отряды приведены в полную боевую готовность. Входы и выходы в замок закрыты, введен осадный режим. — Хорошо, — кивнул Кацуки, довольный тем, что миодосский глашатай перестал рассусоливать все в канцеляризмы. Хотя жестикуляция у него была прежней и ее было слишком уж много. — Где Изуку? — У себя в кабинете, Ваше Величество. Дверь открылась без скрипа. Но Изуку все равно обернулся: — Каччан! Подошел, прижался всем телом и пыль дороги тут же налипла на его белоснежную камизу и запачкала ему руки и лицо. Кацуки с облегчением вдохнул родной запах. Успел. Все было в порядке. Жив. Поймал за подбородок, впился поцелуем в губы. Провел пальцами по щеке и тут же распахнул глаза, натолкнувшись на мокрую дорожку: — Деку? — Шинсо прислал письмо, — Изуку взглядом указал на небольшой свиток на столе. — Пишет, что вряд ли Шото смог выжить. Как так, Кацуки? Как же так? — Мы разберемся, Деку, — ободряюще погладил его по волосам Кацуки. — Изуку. Мой Изуку. — Он как будто знал, — пробормотал Изуку, уже не скрываясь шмыгая носом. — Как будто чувствовал. Не хотел беспокоить Момо и нас… Хорошо, что хотя бы она и Томоэ сейчас здесь… Кацуки не ответил. Просто продолжал успокаивающе перебирать зеленые локоны и целовать мокрые щеки. Слов, чтобы утешить, у него было мало. Никогда не хватало. Когда Изуку, наконец, обмяк в его руках, Кацуки сел в широкое кресло и затащил его на колени. — Я разберусь, Деку. Не ссы, ладно? — Изуку кивнул. — Отправляйся в Орлог. Забирай детей и отсидись там, пока все не решится. — Ни за что, — помотал головой Изуку. — Детей нужно спрятать, я согласен. Но я не брошу наше королевство и не сбегу. Я хочу во всем разобраться. Как можно было сжечь всю Риёту одним днем, Каччан? Как я могу бежать перед лицом такой опасности, оставляя подданных одних? — Ничего не меняется с годами, — усмехнулся Кацуки краем губ, хотя ему было совсем не до смеха. — Но я прошу тебя, Деку, не лезь на рожон. У королевства должен быть хотя бы один король, а у детей хотя бы один отец. — Вот и оставайся в Фессе, — надулся Изуку, хмуря брови. — А я поеду к Шинсо. — Нет, — возразил Кацуки. — Ты сам знаешь, почему. Изуку вздохнул и уткнулся лицом ему шею. — Я люблю тебя, Деку, — прошептал Кацуки, прижимая его сильнее. — Я соболезную. Спустя несколько часов, попрощавшись с детьми и утвердившись с планами, Кацуки поднялся на стену замка. Фесса под ним горела огнями, беспокойная и встревоженная. Несмотря на поздний час всюду сновали люди. Город готовился к осаде. Ночная прохлада не принесла покоя. Дышать было нечем. Боль, промеж лопаток, успокоенная чуткими руками Изуку, замерла и больше не беспокоила. Кацуки полыхнул магией, и из поднебесья на стену опустилась пестрая дракониха. Она повернула к нему округлую морду, моргнула горящими оранжевыми глазами. Кацуки громыхнул еще раз и взобрался к ней на холку. Засвистел воздух, рассекаемый крыльями, и Фесса осталась позади. Значит, все случилось не позднее суток, как семейство Тодороки покинуло Риёту. Было ли это совпадением? Быть может, потому Тодороки так легко уступил Кацуки? Хотя нет, не легко. Он сомневался, злился, это было довольно искренне. Или Кацуки снова попался на эту сраную дипломатию? Нет. В Риёте слишком много народу. Их нельзя было подговорить, перевезти, перегнать. Не так быстро. Шинсо бы обнаружил следы. Да и не пожертвовал бы Тодороки этим. Слишком много вложено, слишком дорого все это далось! И тогда… Блядь… Угроза, которую Кацуки предполагал очень смутно и использовал просто как повод для спокойствия Деку, действительно случилась. И оказалась чем-то куда более серьезным, чем он мог представить. Уухэль его дери, сотня шаманов и тысяча жертв бы не смогли такого натворить! Накаркал, как эдагаэш плешивый! Месть рассыпалась в прах, и в руках не осталось ничего, кроме пары спасенных жизней. — Сука! — заорал Кацуки в пустоту, разозленный всей ситуацией. — Да чтоб тебя, Тодороки! Я не собирался тебе помогать! Очако от неожиданности вздрогнула и быстрей замахала крыльями. На горизонте показались тонкие, едва заметные струйки дыма. Лучиной в монашей келье догорала Риёта.

***

Низкий потолок из камня протекал. Шото слышал, как просачиваются и с треском разбиваются о поверхность луж все новые и новые капли. Несмотря на сырость, в горле все пересохло и от вкуса крови на губах тошнило. Тошнить, правда, было уже нечем. Ритмичное чавкание возвестило об очередном визите. Под ногами здесь была грязь. Очевидно, темница находилась где-то под рекой. А значит, находились они где-то вовсе не в герцогстве. Здесь, среди заливных лугов и мягких почв, невозможно было бы построить что-то подобное. Впрочем, Шото устал об этом думать. Какими бы ни были его умозаключения, передать их было некому. Магия ему отказала. То ли дело было в кандалах, то ли еще в чем, но призвать ее больше не удавалось. Ни разу она не откликнулась с тех пор, как его обезоружили в замке. — Доброе утро, дорогой герцог, — тихо прошелестел женский голос. Значит, наступило утро. Какое по счету оно уже было? Шото не стал отвечать. Он едва мог разглядеть свою посетительницу — так сильно отекли веки. Скулы и виски болели перманентно. Наверняка, она была все в том же длинном черном платье, ажуром оплетавшим ее руки и шею. — Я полагаю, вы получили достаточные аргументы, чтобы обдумать и принять наше щедрое предложение, — перед Шото поставили стол, стул, отцепили от стены, к которой он был прикован и усадили, не дав рухнуть на землю. — Подписывайте. Пакт о присоединении герцогства к Ринне. Объявление войны Миодоссии. Отречение от титула и передача власти княгине Деборе, что сейчас стояла перед ним. — Ну же, — поторопила она Шото. — Или вам зря сохранили правую руку целой?! — Боюсь, она мне нынче ни к чему, — усмехнулся он отрешенно, едва ворочая языком. — Герцогства вы не получите. — Думаете? — зашипела княгиня Шото в лицо, упершись ладонями в стол. — Вы видели, на что я способна. Хотите, чтобы каждый город в вашем герцогстве повторил судьбу Риёты? — Вам это невыгодно, — прохрипел он. — Вам нужен аванпост на континенте. Но вы промахнулись. Я аристократ, а не народный герой. Если живыми мои подданные будут вам полезнее, то я позволю им умереть. — Что, и семье своей позволите? Думаете, мы их не найдем? Окрестности Риёты не велики, а напуганные люди много болтают. Шото моргнул и, вдруг, рассмеялся. Будь здесь Момо и Томоэ, он, наверняка, бы сломался. Его мучителям не пришлось бы тратить время. Но их здесь не было, и Шото мог исполнять свой долг правителя, друга и союзника. Теперь, когда его жена и сын были в безопасности, Шото его ничуть не страшился. Великаноподобный верзила, похожий больше на палача, чем на воина, ударил, но боль смеха заглушить не смогла. — Нет, — выдавил из себя Шото, уже лежа на склизком полу. — Не найдете. Вы слишком плохо думаете о моем замке. Его пинком отшвырнули к стене и снова приговором да призрачной надеждой загремели цепи. — Вы начинаете терять бдительность, герцог, — надменно произнесла княгиня. — Мы проверим ваш замок. И я клянусь, вы пожалеете, что не подписали пакт раньше. Когда все стихло, Шото позволил себе сохранить усмешку. Да, под замком были туннели, но отец не слишком их жаловал и они давно пришли в негодность. Часть затопило, часть были в шатком состоянии. Оставалось два или три, но все они вели в сторону, противоположную Миодоссии. Проверят… Пусть. Шото успел послать голубя Мидории, когда понял, что ситуация выходит из-под контроля. А значит, если минули хотя бы сутки, в Риёте уже свои. Шото написал «без шума», потому что к нему тоже пришли тихо и неожиданно. Их было мало, но все они были сильны. Изуку поймет. Не направит большого гарнизона, пришлет, скорее всего, Шинсо. Разъяренным духом явится Бакуго. О, он будет зол. Шото позволил предвкушающей улыбке вернуться на губы. Ему оставалось всего ничего — дождаться, когда ринские ублюдки вновь заявятся в уже занятый альянсом замок.

***

Грохот и лязг железа стали оглушающими. Шинсо опустил голову, стараясь сберечь уши. Женщина, что он держал за запястья, отшатнулась, пытаясь вжаться в него хотя бы спиной. Шинсо галантно отступил в сторону, оставив ее бояться в одиночестве. — Княгиня Дебора, Великий Харс, — представил он ее, когда гнев Бакуго чуть стих и он обратил на них свое внимание. — Она повинна в пожаре в Риёте и в смерти герцога. Ее следы были в замке, ее руками пахнет и кинжал. Прикажете казнить? Бакуго, чье лицо было перекошено гневом и яростью, подошел. Княгиня сжалась, совсем теперь не похожая на фурию, что, смеясь, слала своих приспешников в бой. Бакуго ударил ее коротко, без размаха, но от пощечины ее все равно мотнуло как тряпичную куклу. Не упала лишь потому, что Шинсо удержал. С носа и разбитой губы ее потекла кровь. — Посмотрим, — процедил Бакуго. — Быть может, она докажет нам свою полезность. Шинсо покорно моргнул, скрывая загоревшуюся рыжим радужку. Приказ был понятен. Выпытать из плененного противника все необходимое, а после убить. — Думаете, я предам свою страну? — взвыла графиня. — Думаете, я хоть что-то расскажу вам, грязным варварам? — Грязной будете вы, — пообещал Бакуго, поймав ее за подбородок пальцами. — Когда каждый из моего гарнизона отметится на вас. С тех пор как я связан узами цивилизованности, им редко перепадают чужие женщины. Но вы… вы хороши. Вы будете скрашивать их досуг до тех пор, пока не решите использовать себя по другому назначению. В воздухе пополз горький запах отчаяния. Шинсо позволил себе добавить: — Я сделаю надсечки на ее лице, плечах и талии, Великий Харс. Не нужно резать глубоко, чтобы сделать больно. Главное, расположить разрезы там, где чаще всего прикасаются. Графиня затею его поняла. Очевидно, этих знаний у нее было в достатке: — Вы не посмеете! Я наследница древнего рода! Вы развяжете войну! За мной придут, вас всех уничтожат! Бакуго не ответил на ее угрозы. Просто посмотрел Шинсо в глаза и кивнул. Диалог закончился. Больше Великий Харс слышать и видеть своей пленницы не желал. Шинсо еще раз проверил на ее руках заговоренные кандалы, обережные браслеты и, насильно напоив усыпляющем магию вином, передал воинам, наказав не убивать. После вернулся к Бакуго. — Не думаю, что она быстро станет сговорчивой, — заметил он спустя какое-то время. — Ее магия ужасает. — Мы о ней знаем, — глухо отозвался Бакуго, уже отломивший ножки от деревянного стола и переложивший на столешницу тело Тодороки. — Если надо будет — по кускам кожу с нее сними, но все выпытай. — Великий Харс, — осторожно позвал его Шинсо на дэньмитском, зная, что от очередной вспышки злости это его не убережет. — Мы не знаем, где мы. Разумно ли отягощать себя заложницей и мертвым? Вопреки ожиданиям, Бакуго не накричал на него. Просто продолжил заниматься своим делом, придавая покойнику вид хоть сколько нибудь приличный. — Твоя работа узнать. А моя — не принести харсайым горя, больше уже свершившегося. Герцог будет похоронен на своей родине. Иди. Шинсо коротко поклонился и вышел. Они не успели. Ринских разведчиков-то едва смогли сцапать, впрыгнув за ними в портал. И оказались тут, под соленой рекой, под сгнившими балками и сточенными водой камнями. Воздух был спертым, но вдоль стен чувствовалась крадущаяся свежесть, а, значит, выход отсюда был. Маг, открывавший порталы, погиб, и оставалось только надеяться, что путь этот не ведет вникуда или в пасть врагу. Это предстояло выпытать у Деборы. В Миодоссии женщины не сражались. У дэньмитов они могли взяться за оружие, защищая детей и становище, но искусными воинами не были. Эта же… Эта была магом с доселе невиданной Шинсо способностью. Она заклинала бумагу, и та разлеталась подобно птицам, разбегалась крысами и загоралась вмиг пламенем, которого нельзя было потушить водой. Подземелье сыграло им на руку — здесь было так сыро, что заклятия ее стали медленными и их удалось обойти. Но случись это в Фессе, и жертв было бы множество. Одна ли она была такая? И как защитить города от таких лазутчиков, если Дебора была не единственной? Оставив дурные мысли, Шинсо поправил маску и направился к уцелевшим вражеским воинам. Их было пятеро, раненые, но живые. Двое магов, охранявших их, вытянулись по стойке при его приближении. Допрос следовало начать здесь, чтобы дать время Деборе задуматься о своем выборе. Благо, крики ее, уже наполняющиеся отчаянием и разносившиеся по всему подземелью, начали подтачивать решимость подчиненных. Они сидели, связанные, озирались и вздрагивали на каждый звук. — Что ж, — вздохнул Шинсо, останавливаясь напротив самого молодого из них. — Приступим.

***

— Ну, что там? Папа̀ еще не выходил? — бесцеремонно вбежала в окхель Мэй, в чьей прическе не осталось ничего красивого. Она была всклокочена, из растрепанных кос торчали сухие травинки, от штанов несло мокрой ргапалльей шерстью. — Тише ты, — огрызнулся на нее Моске, и несколько искр его магии, служившей ему лампадкой, сорвались с ладони на раскрытую книгу. — Вот же! — Ууу, долго, — протянула она, скинула легкие сапожки, все в налипшей пыли, и пошлепала босиком по тускысу. — Ты еще не все сожрал? — Стал бы я, — возмутился Моске и отложил едва уцелевшую книгу в сторону, уверившись, что сестра вернулась окончательно и с покоем можно попрощаться. — В котле вон возьми. Вообще жить в горах было непривычно. Во дворце им подавали пищу на серебряных тарелках, а здесь слуг-то толком не было. Еда была грубой, мясо жестким. Раньше Моске так явно этого не ощущал. Быть может, дело было в том, что ранее они приезжали сюда на пару недель и повар готовил им отдельно. На этот раз пребывание затянулось — шел второй месяц их визита. Папа̀ приехал лишь сегодня утром, но хэгшины тут же забрали его на улуузат, а к вечеру на утес приземлилась Очако. Отец успел только издали им рукой помахать и сразу же, как был с дороги, присоединился к улуузату. В шатер детей и посторонних не пускали — вкруг шатра легли Рюкио и Кода и договориться с ними у Мэй не вышло. — Ммм, кабаргу разделали! — с восхищением чавкая воскликнула Мэй, зачерпывая ложкой прямо из котла. — Клянусь Ханем, вот это пир! — Говорят, дядя Шото… Тодороки умер, — тихо сказал Моске, когда она, наконец, отлипла от еды и села напротив, облизывая пальцы. — Герцогиня Момо плачет. Упала без чувств, когда папа̀ с ней говорил. Сейчас целитель о ней заботится. — Как?! — воскликнула Мэй, вытаращив глаза. — Быть не может! — Да не кричи ты, — вновь напомнил Моске. — Разбудишь же. Мэй посмотрела в сторону колыбельной, где спал Томоэ, убаюканный кормилицей, потом на низкую кровать, на которой, скинув с себя одеяло, сопел Эйджиро, и повторила уже шепотом: — Не может быть. — Отца видела? У него плащ в крови весь. — Разве? По моему просто красный. Моске вздохнул: — Ты невнимательная. Весь в бурых пятнах, и Очако вон с ними на улуузат пошла, к нам не пустили. И настроение у отца было ой какое дурное. С Анрона его таким не видел, — Мэй смотрела на него с таким удивлением, что он разозлился. — А тебе лишь бы на ргапаллах кататься! Ничего дальше своего носа не видишь! — Вот стукну тебя — будешь знать! — надулась Мэй, но тут же забыла об этом. — Пошли за кроликами? Подарим тете Момо, утешим хоть. — Глупая ты, — отвернулся от нее Моске. — Кроликом мужа разве заменишь? — Отец говорит, до смерти бороться надо. После поздно, — пожала плечами Мэй. — А тебе и не жалко как будто! Мэй не ответила. Она откинулась на тускыс, подложила скрещенные запястья под затылок. — А тебе? — спросила она некоторое время спустя. — Мне жалко, — буркнул Моске, стараясь не пропустить слез в голос. — И страшно тоже. Он такой хороший был. Всегда добрый, всегда с подарками, если приезжал. А теперь вдруг раз… и все. Нету его. Он не сдержался и шмыгнул носом. А потом и вовсе замучился вытирать слезы. Наверное, у него получилось это слишком громко, но Томоэ вдруг закряхтел в колыбельной, заплакал, и окхель наполнился скрипучим детским криком. Моске поморщился одной половиной лица. Томоэ ему нравился: почти не шумел и смешно улыбался, если поугукать. — Ну-ну, — Мэй тут же подскочила к младенцу, закачала кроватку. — Все хорошо, не плачь. Спать надо, а ты кричишь. Ну-ну… Томоэ чуть стих, и она запела, копируя интонации дэньмитской кормилицы: — Бай-баю, уцхэ э-ну… Хо эдгаэш ыргу Кас калай уэтыну Э-ну, э-ну, асылу Э-ну, э-ну… На голос ее проснулся Эйджиро. Ему сейчас было почти уже четыре, он весь день пробегал по свежему воздуху, играя с другими детьми и катаясь на овцах, чем доставил няньке немало хлопот. Моске подсел рядом с ним, завернул обратно в одеяло и прижал к себе, чтобы не дать разгуляться. Неугомонный и красноглазый, Эйджиро, раз проснувшись, мог потом всю ночь не спать, бродя по окхелю, бряцая посудой и роняя вещи. Очаг почти погас. Остались тлеть угли. Окхэль погрузился во тьму, ночь за порогом остановила звуки и только голос Мэй продолжал повторять колыбельную монотонным заклинанием: — За порогом воет волк, Колдун зубы точит вдалеке… Ты же спи и не шуми, Не зови их в тишине. А не то они придут, Ночью тебя загрызут, Твои косточки потом Сожгут за мертвым леском. Так что спи, засыпай, Голоса не подавай… Моске вздрогнул, вдруг осознав смысл колыбельной. Стало жутко, по спине пробежали мурашки. Но дети уснули. Мэй, довольная собой, бухнулась рядом на кровать, потрепала Эйджиро по волосам, как это часто делал отец, и зевнула: — Ну, как бы там ни было, у Томоэ все еще есть мы. Ты научишь его читать, а я ездить верхом. Да и с Эйджиро они подружатся. У нас будет отличный тандем. Моске пожал плечами, откинулся на постель и, найдя ладонь Мэй, всю жирную от хорхога, переплел пальцы. Он хотел сказать, что это решать не им и, быть может, взрослые все решат совсем иначе, и не девочке учить мальчика ездить верхом, и Эйджиро тот еще задира, что растет не по дням, а по часам. Где-то вдали завыли волки, и ргапаллы, привязанные у окхеля, заскрипели клювами. Родители были далеко, и они с Мэй были тут за старших, совершенно самостоятельные в этой непроглядной темной ночи. — Конечно, — согласился он, сжимая теплую руку сестры. — Самый лучший тандем.