Многие маленькие летние тексты

— Ох ты ж батюшки! — поражённо выдыхает Василиса, не веря собственным глазам. Она стоит у куриного насеста, а куры взволнованно топчутся вокруг неё. — Это как же ты сподобилась? Её любимая квочка Пеструшка молчит, не отвечает. Под нею, в гнезде, двенадцать яиц, а в руке у Василисы тринадцатое — золотое. — Ко-ко-ко, — отвечают ей другие хохлатки, будто дразнятся. — Откуда? — выдыхает Василиса, вертя в ладони это золотое, округлое, блестящее и лишь в одном месте испачканное помётом. Она машинально стирает помёт подобранным клочком сена. — Золотое? — повторяет она. То, которое дед бил-бил — не разбил, бабка била-била — не разбила? Разбить? Жалко. Она смотрит на яйцо на просвет, чуть встряхивает. Нет. Не болтун. Внутри живое. — Ох ты ж господи, — шепчет Василиса. Яйцо тёплое, надёжно зажато в руке, но она боится, что выскользнет. — А может, там смерть Кощеева? — вслух гадает она. — Заяц, утка, яйцо, игла… Чтобы до этого дознаться, опять-таки надо разбить яйцо. Нет. Жалко! Василиса задумчиво катает его в ладони. Ей кажется, что оно стало заметно теплее. Правда-правда, оно почти горячее! Решившись, она поудобнее устраивает Пеструшку в гнезде и подсовывает под неё яйцо. Каждый день по нескольку раз она суёт руку под Пеструшку — проверяет. Пеструшка терпит. Когда из других яиц начинают проклёвываться цыплята, золотое остаётся недвижным. Но тёплым. «Оно просто крупнее других, скорлупа толще», — утешает себя Василиса. Пеструшка терпеливо греет остальных цыплят — и яйцо. «Разбей его уже», — подсказывает Василисе какой-то ехидный голос у неё в голове. Она лишь отмахивается: «Чур меня!» Когда остальные цыплята начинают выпрыгивать из гнезда, пеструшка всё ещё греет золотое яйцо. А если там правда смерть Кощеева? Если в тёплых перьях Пеструшки, в руке у Василисы — его жизнь? Пеструшка измучена этим долгим сидением. Её гладкие перья выглядят растрёпанными, из круглых глаз исчез живой блеск. — Потерпи ещё, — уговаривает Василиса её и себя. Она совсем уже решается разбить яйцо — и будь что будет, когда, в очередной раз вертя его в ладони, замечает на круглом боку крохотную трещинку. Василиса замирает. Прижимает яйцо к щеке. Оно тёплое. — Ты там, внутри? — шепчет она. — Ты живой? Ты кто? — Ко-ко-ко, — бормочут вокруг хохлатки. Ей почему-то становится страшно. Бросить проклятое яйцо наземь, наступить на него ногой… Раздавить. Нет! Кто подсказывает ей такие мысли? Она кормит Пеструшку зерном, помогает ей напиться, снова подсовывает под неё яйцо. Пеструшка молчит, Василисе мерещатся слёзы в её глазах. Но когда она совсем уже решается забрать у неё яйцо, чтобы разбить или подложить под другую квочку — мало ли кур сидит у неё в гнёздах! — Пеструшка впервые в жизни резко и больно клюёт её, и Василиса, вскрикнув, одёргивает окровавленную руку. Когда утром она приходит в курятник, ей кажется, что Пеструшка мертва. Из гнезда бессильно свисает её голова на тонкой шее, цыплята испуганно копошатся рядом. Но когда Василиса приподнимает её лёгкое тело, она видит, что золотое яйцо треснуло уже в нескольких местах: кто-то безуспешно пытается пробить слишком толстую и прочную скорлупу. Значит, всё-таки там, внутри, не смерть Кощеева. Не игла. Кто-то живой! Пеструшка приоткрывает глаза. Смотрит удивлённо. Решившись, Василиса начинает торопливо ломать скорлупу. Пальцы скользят. Ей чудится, что она режет их в кровь об острые края… или это кровь того существа, что сидит внутри? Когда Василиса кое-как отламывает большой кусок скорлупы, она наконец видит это существо и с придушенным вскриком отшатывается. У него трепещущие тонкие крылышки. У него золотые чешуйки вместо перьев. У него прозрачный твёрдый гребень вдоль узкой спины. У него три головы, которые смотрят на Василису золотыми глазами, и раздвоенные язычки мелькают меж крохотных зубов. Так у Василисы Премудрой и Пеструшки появился Змей Горыныч.