Многие маленькие летние тексты

Его по-другому и нельзя было назвать — только Хлюст, хотя давно погибшая мать звала его Гринькой. Он это помнил, но смутно, будто сквозь какой-то туман. Четырнадцатилетний Хлюст вырос на южных рынках и вокзалах, где всегда можно было разжиться чёрствой ячменной лепёшкой, куском дыни или кистью винограда, но главное — тут было тепло. Он прикатил на юг в товарном вагоне вместе с другими такими же оборвышами, лишившимися родителей в горниле гражданской войны. Семь лет уже как она отгремела, а Хлюст всё прятался от облав лягавья, как беспризорники называли милиционеров и красноармейцев. Те собирали сирот, чтобы отправить их в детский дом или в колонию, заставить работать, учиться, сидеть на одном месте — вот уж дудки! Свобода дышала Хлюсту в лицо горячим степным ветром, резала тишину криками стрижей, чертивших синеву неба просверками крыльев. Ни на что бы он её не променял. Ни на какое набитое кашей брюхо и тёплый клифт на плечах. Он и сам был как стриж — стремительный, лёгкий, лихой. А что его и других беспризорников били смертным боем толстые торговцы и чайханщики, поймав на воровстве — ну, значит, когда-нибудь и до смерти забьют, ничто даром не даётся, и свобода тоже, Хлюст знал точно. Но когда всю босоту этого южного, шумного, многолюдного, яркого и жестокого города объединил Ермак, Хлюст сразу поверил, что с таким вожаком, за его крепкой спиной и справедливым кулаком он не пропадёт. Хлюст бы только посмеялся над тем, кто сказал бы ему, что он, мол, боготворит Ермака. Рассмеялся бы, свистнул в два пальца, залихватски сплюнул и гордо ушёл, засунув руки в карманы драных штанов и чертя босыми ногами по пыльной дороге. Но это было именно так. Ермак был для него божеством. Тот чётко рассчитывал все налёты их шайки, и с тех пор, как стал во главе, они ни разу не попались. И сам Ермак во время ночных похождений не отсиживался в русле пересохшего арыка или за дувалом, нет — он лез в самое пекло, потому-то однажды и словил винтовочную пулю в ногу. Красноармеец, охранявший продовольственный склад, принялся стрелять по стайке отчаянных мальчишек, будто по воробьям. Не пощадил. Беспризорники утащили раненого вожака туда, где ютились — в руины «старого города». Пуля прошла насквозь, однако рана заживать не желала: грязь и истощение делали своё дело, нога гноилась, распухла, Ермака лихорадило, ходить он мог, только опираясь на самодельный костыль. Но бодрился и даже сам отправился с Хлюстом и двумя другими беспризорниками на очередное дело — обчистить палатку какого-то большого начальника из геологов. В палатке могло быть что-нибудь ценное либо просто интересное. Геологи поставили её возле арыка, и в ней оставался лишь один начальник. Его проводник, татарин, ушёл ночевать в город к своей родне. Глубокой ночью Ермак разрезал полотнище палатки своей финкой, а внутрь ужом полез Хлюст, самый ловкий и юркий. Но тут ему не повезло: геолог не спал, а схватил что-то, стоявшее у изголовья, размахнулся... и прямо в лицо Хлюсту выплеснулась тёмная невкусная жидкость. Это оказались чернила, и отмыть их не было никакой возможности, так что плутовскую физиономию Хлюста изукрасили лиловые полосы. Все хохотали над ним, и Ермак хохотал, и Хлюст был рад этому, хотя сердце у него щемило, когда он глядел в горячечно блестевшие серые глаза. Вожак приказал ему сидеть смирно, пока не сойдёт с рожи чернильная метка, по которой его могли легко опознать. И надо же было такому случиться, что именно тот самый большой начальник геологов проезжал на бричке мимо развалин, где прятались беспризорники. Его татарин-проводник углядел размалеванную физиономию Хлюста — зоркий оказался, гад! — и с криком: «А ну, стой!» выскочил из брички, размахивая кнутом. Пора было делать ноги, но ведь Ермак-то бежать не мог! Он стоял, гордо вскинув голову и развернув плечи, лохмотья болтались на его истощённом теле. Он угрожающе выставил перед собой финку. — Я резал твою палатку, — с вызовом сказал он геологу, второй рукой спрятав Хлюста к себе за спину, — а полез он, но ты его не трожь, слышишь? Тогда геолог и татарин скрутили Ермака, выбив нож у него из рук, и поволокли в бричку. Хлюст в отчаянии провожал их глазами, а потом побежал следом, держась поодаль — хотел знать, сдадут ли геологи вожака лягавым, и если да, то нельзя ли будет его как-то выручить из тюрьмы. Но бричка, не останавливаясь, пропылила за окраину города и скрылась в степи. Запыхавшийся Хлюст понял, что геологи повезли Ермака в своё становище. Ноги у него подкосились, и он осел в бурую пыль, ругаясь в голос на чём свет стоит. Он даже не замечал, что по его чумазым щекам катятся слёзы. Он понял, что Ермак больше не вернётся. Но тот вернулся — спустя несколько недель, окрепший, загорелый, спокойный, в новой чистой одёже, и даже не хромал. А с ним была собачища, лохматая, здоровенная, по кличке Казбек. Но если счастливый Хлюст решил, что теперь всё пойдёт по-старому, то он ошибся. Сначала в их шайке и в жизни Ермака появилась Любка. Любке, как и Ермаку, было шестнадцать. Она ругалась и дралась, как пацан, щеголяла в таких же лохмотьях, что и все они, но на неё хотелось смотреть и смотреть. Такая она была гибкая, длинноногая и глазастая, с монистом на стройной шее и быстрой улыбкой. И столь же быстрая на расправу: каждый получил от неё немало оплеух и тумаков, пока не понял, что она вместе с Ермаком тут верховодит. Но Ермак больше не хотел быть их вожаком — невзирая на Любку, на Хлюста, на лихую воровскую жизнь. Он скучал по лагерю геологов, это Хлюст сразу понял, хотя рассказывал тот о них скупо и словно нехотя. — Они не геологи, они геодезисты, ну, карты они рисуют, — объяснял он Хлюсту с тоской в голосе. — Все горы, реки, пустыни. По всей стране ездят. Они мне книги давали, чтобы я учился. И ружьё — чтобы охотился. В город меня даже с деньгами отпускали за провизией. Доверяли мне. Начальник, Григорий Анисимович, меня даже к своей маме возил в гости. Она так надо мной... суетилась, будто бы я не вор, а царевич какой. Он глубоко вздохнул. — Чего ж ты ушёл от них? — напрямик спросил Хлюст. Он не чувствовал ничего, кроме горькой тяжёлой обиды, резавшей сердце. И во все глаза глядел на Ермака — на его, хоть и мальчишеское, но строгое лицо с плотно сжатыми губами, на светлую прядь, косо падавшую на высокий лоб, на тень густых ресниц. Будто пытался впитать его, запомнить. Ермак искоса глянул на него, поколебался, но ответил: — Я же вор. Другим мне не быть. Но он тоже ошибался. Однажды ночью он навсегда исчез из «старого города», оставив Любку верховодить шайкой. А в лагере геодезистов появился Трофим Николаевич Королёв.