Солнце за колючей проволокой

*** Шумно и громко. Девушка не понимает, это в её голове или же за пределами. Грани между реальностью и собственным воображаемым миром размылись. Кавата потерялась во всем этом. Она едва ли осознает себя. Поднять веки — трудно. Удаётся не сразу. Соя недовольно морщится, ощущая, как свет бьёт в лицо. Теперь глаза открывать хочется ещё меньше. Кавата отчётливо слышит рев моторов мотоциклов, но понимает, что сама она находится в статичном состоянии. Неприятная мысль залезла в голову — свой байк Соя так и не забрала. Если никто не додумался подсобить, то, кажется, больше девушка его не увидит. А это уже очень и очень грустно. — Злюка, ты очнулась? Сейчас тебя до врачей дотащим, ты не переживай, — смутно знакомый голос что-то ещё бормотал над ухом и звучал как-то растерянно. Вроде то-то еще говорил, просил оставаться в сознании. Только вот понять, кто с ней говорил, не удаётся — Сою снова вырубает. *** — Дура! — первое, что встречает Сою — голос. Знакомый, почти идентичный её собственному, но пониже и с лёгкой хрипотцой. Девушка даже не успела толком разлепить глаза, ещё даже не понимает, что происходит, а тут уже на неё налетели и что-то от неё хотят, — Я же говорил, блять, не ходить туда! Но нет, сука, Соя же сильная! Соя знает как лучше! — парень приподнимается с инвалидного кресла, падая на кровать сестры, слегка придавив здоровую руку своим весом, — Идиотка, — уже спокойнее говорил брат, садясь ровно, — А если бы что-то случилось? — пальцы старшего близнеца зарылись в спутанные кудри сестры, массируя кожу головы, — Это же Хайтани. А если бы что-то серьёзнее? А если бы ты не очнулась? У Сои на глазах слезы. Тёплые руки брата приподняли слабое тело, прижимая к себе. Девушка вцепилась короткими ногтями в больничную рубашку близнеца. И заревела. В голос. Сминая светлую ткань в руках, утыкаясь носом брату в плечо, Соя давится собственной истерикой. После слов брата стало действительно страшно. Если вспомнить то, что было в той драке — все действительно могло закончиться плачевно. — Дурочка, — ласково протянул Нахоя, аккуратно приподнимая сестру, которая съехала вниз, — Успокаивайся, сестрюнь, — парень разгладил складки на белой рубашке сестры. Та в ответ только сильнее заплакала, утыкаясь носом в грудь брата, громко шмыгая носом, — Злюка, ну, чего ты? Соя едва ли могла слышать тихий, убаюкивающий голос брата сквозь собственные рыдания. Нахоя со спокойной улыбкой прижимал к себе девушку, покачивая из стороны в сторону. Сое страшно. У Сои истерика. Все могло кончиться хуже. Намного. Она могла не рассчитать силу, и Хайтани бы не очнулись. Она могла так и лежать пластом на земле, плача и прося остановиться. Тогда не очнулся бы уже Хаккай. Если бы Такемичи не помог, то помимо переломов у неё был бы ещё и уродливый шрам от Мучо. Ей просто повезло, что все кончилось так хорошо. Переломы зарастут, синяки сойдут. А ведь все могло быть не так. Представить страшно, что было бы, не будь Соя такой удачливой. А если бы Хайтани знали, что она девушка? Не то чтобы братья были похожи на насильников, но и на нормальных людей они тоже не шибко смахивают. Кажется, её трясёт ещё сильнее. Нахоя что-то говорит. Его голос звучит так раздражённо и обращен, кажется, не к ней. Он ругается, шипит через зубы, прижимая Сою к себе крепче. А она льнет сама, притирается к грубоватой ладони на макушке. Потому что с братом спокойно. С братом она в безопасности и никто её не посмеет обидеть. Даже если Нахоя сейчас раздражённо сжимает кудри сестры, не стесняясь в выражениях, показывая свое недовольство вошедшему только что в палату человеку. У Нахои всегда были проблемы с гневом. Он вспыхивал, как спичка. Разгорался быстрее костра с еловыми ветками. И горел, горел, горел. Он совсем не тушится. Когда парня успокаивают — будто керосин в огонь льют. Он злится сильнее, горячее, больше. Лесные пожары едва ли могут посоперничать с ним в такие моменты. Улыбка Нахои перекашивалась так сильно, что смотреть было больно и страшно. Но у него всегда есть предохранитель. Тёплая ручка сестры, нежно перебирающая кудряшки или приятной лёгкой тяжестью лежащая на плече. Нахоя может заставить себя немного остыть. Потому что при сестре буйствовать нельзя. Он обещал когда-то давно, что не будет переходить границы. Обещал. А обещания надо выполнять. — Брат, — шмыгает носом девушка, хватаясь за руку Улыбашки, — Отпусти. Больно делаешь, — Соя с трудом приподнимается, стараясь не тревожить больные конечности. — Молодой человек! — резкий голос уже раздражённой тучной женщины звонко отразился от стен, заставляя Сою вздрогнуть, — Отпустите её, который раз уже говорю! У неё и так переломы сложные! Нахою из палаты вытаскивали под его же возмущенные крики. *** Врач сказал, что переломы заживать будут долго. Ногу так вообще пришлось оперировать. Соя ещё не видела, что там творится, но предполагает, что под коленкой останется уродливый шрам. Снимать гипс из-за этого не хотелось. Пусть девушка и не видит, но все равно ощущение, будто она уже знает, какое зрелище ее ждет. Явно не самое приятное. В этот момент где-то под ребрами неприятно защекотало чувство обиды. Еще никогда драки не заканчивались настолько плохо для нее и ее брата. В больнице было также отвратительно, как и в последний раз, когда она тут была. Неприятный запах формальдегида щекотал нос и вызывал только тошноту. Со временем к нему не привыкаешь. Только воротит ещё больше. Соседка по палате, приятная женщина среднего возраста, её неприязнь разделяет и поддерживает. Вообще Сое повезло. Наверное, впервые в жизни. Её соседка, Ёсида, прекраснейшая женщина, лежит с переломом ключицы. Вроде как неудачно упала, но Кавата сильно не расспрашивала. Женщина всегда по мере возможности помогала Сое передвигаться. Хотя бы пересесть в инвалидное кресло. Если девушке становится хуже, Ёсида обязательно позовёт врачей. А ещё она всегда делится гостинцами, которые приносит её шумное семейство. Наверное, Сое впервые находиться в больнице было не настолько некомфортно, как обычно. Раньше Сое попадались исключительно неприятные соседки по палате. То мать какой-то слишком шумной девочки, то пожилая женщина с какими-то странными заскоками. Однажды Соя даже поцапалась в больнице с девчонкой примерно ее возраста. Кавата точно не помнит причину уже, но сама их драка отпечаталась в памяти надолго. Это и синяки, и царапины, и вырванный клок волос. Соя, на самом деле, сожалеет, что тогда ответила той девчонке и даже не попыталась предотвратить драку, но, с другой стороны, не молча же ей терпеть. Соя больницы не любила в основном из-за неприятных воспоминаний. Однажды Нахоя неудачно упал и расшиб себе голову. Они совсем мелкие были. Девушка до сих пор с ужасом вспоминает, как от раны на затылке брата натекла целая лужа крови. Он глаза не открывал. Соя в панике потащила бессознательное тельце мальчика к дому. Она не помнит, как добралась, не помнит, как вообще смогла уволочь Нахою. Помнила только, как долго ревела и на пороге дома, и на пути в больницу, и во время операции, пока не уснула. Потом, когда её впустили в палату, на кровати сидел улыбающийся брат. Губы растянул от уха до уха. Будто не его несколько часов назад зашивали врачи. Весь перевязанный, бледноватый, но все равно весёлый. Кажется, даже апокалипсис не заставит Нахою грустить. Оказалось, что есть вещи, которые могут стереть с его лица приклеенную улыбку. Соя помнит, как проснулась в больнице после неудачной поездки на велосипеде. Нахоя сидел с серьёзным лицом. Девушка такого никогда не видела. Брови хмурил, как это обычно делает она. Губы сжал в тоненькую ниточку. Такой Нахоя девушке не нравился. Грустный и серьёзный Нахоя — не её Нахоя. Он сжимал руку Злюки. Крепко-крепко. Боялся, что потеряет. Вот сейчас отпустит, и Соя снова укатит на велосипеде прямиком под колеса машины. Только водитель не успеет затормозить. К неприятным воспоминаниям скоро можно отнести и нынешний случай. Он, наверное, худший из всех. Соя все ещё помнит, с каким звуком ломаются её кости. Ни с чем не спутает этот хруст. Такой отвратительный, страшный, тревожный. Он во снах слышится. Заставляет дрожать. А перед глазами всегда эта мерзкая улыбка и слова «прекрасный звук» бархатистым голосом, перебивающим её крик. Очень страшно. Соя все ещё помнит, как отходит болевой шок, и как невыносимо ноет перелом. На пробу шевелить конечностями и получать в ответ волну боли было ужасно. Соя помнит. Не забудет. Такое не забывается. Такое приходит в кошмарах, преувеличенное в тысячи раз. Такое эхом отдаётся в памяти, стоит лишь ненадолго остаться одной. Такое выбивает почву из-под ног при одном лишь упоминании той самой битвы. Сое страшно спать ночами. Страшно выходить на улицу. Хотя она и знает, что Хайтани сейчас благополучно сидят в колонии. Друзья рассказали: — Хей, Злюка, — Пэян зашел в палату, ища взглядом, куда бы присесть, — Слышала новости? — парень кладет на прикроватную тумбочку пакет с гостинцами. Соя всегда удивлялась тому, насколько Пэян хороший парень и как этот факт не сочетается с его поведением на первый взгляд. — Какие новости? — Соя уселась поудобнее. Слушать друзей всегда было интересно. Тем более, сейчас, когда она в больнице без возможности даже свободно передвигаться. — Про тех самых, — парень нахмурил лоб, смешно скривился. Видимо, вспомнить пытался, — Хайтани, во. Которых ты еще уложила круто так, — Пэян, кажется, был воодушевлен той битвой больше остальных. Он так часто приходил и просто болтал о том, что происходило в драке, что Сое становилось дурно. — А что с ними не так? — Злюка поджала губы, слегка покусывая их. Слышать о братьях Хайтани сейчас хотелось меньше всего. — Посадили их, — довольно улыбнулся Пэян, потянувшись к пакету, который принес, — Апельсинку почистить? — спросил он скорее по привычке, уже начиная аккуратно отделять кожуру, — Так вот. Их там почти сразу под суд отправили. Для приличия оказали первую медицинскую помощь до того, как их в колонию отправить. Ну, так им и надо. — Как посадили? — Соя приподняла брови, едва ли веря словам друга, — У них же… такие травмы… — внутри все неприятно скрутилось. Сознание невольно переместилось в тот день. Соя будто снова чувствует, как под кулаком ломается чужой нос. — Только об этом сейчас среди хулиганов и говорят, — Пэян довольно жевал дольку апельсина, протягивая одну девушке, — Их даже в новостях показывали, представляешь? На два года посадили, вроде, — парень, кажется, очень много об этом знал. Наверняка собрал все сплетни, — А насчет их травм… Ну, говорят, что жить будут, а значит, и в тюряге посидят. Сою невольно передернуло. Иррациональное чувство вины неприятно сдавливало грудину. Казалось бы, откуда ему взяться? Это не она с садистским удовольствием ломала кости людям. Она просто защищалась. «Такое не прощают» — повторяет брат каждый день, сжимая кулаки от злости. Соя знает. Соя понимает. Только вот такие слова брата зачастую проходят мимо неё. Просто каждый заслуживает второго шанса. Каждый способен измениться. Соя бы и дальше говорила об этом брату, долго и подробно рассказывая и приводя примеры. Просто… а как иначе? Только Соя готова плюнуть на свои убеждения. Смачно так. Харкнуть на них и размазать мыском больничных тапочек. Или гипсом. Так символичнее. Потому что просыпаться ночами от кошмаров, проходить мучительно долгие процедуры и тухнуть в больнице — невесело. Потому что переломы все ещё ноют, а на ногу наступать невыносимо. Потому что перед глазами свежи картины разбитого в фарш лица Хаккая и Нахои в больнице без сознания. Потому что такое правда не прощают. Потому что Хайтани — эгоистичные ублюдки, которые думают только о себе. Их не волнуют другие. Им весело. Просто весело. Весело, когда люди страдают. И они с радостью и огромным удовольствием готовы обеспечить себе такое извращенное веселье. А потом Соя вспоминает, как старший Хайтани смотрел на своего брата, в тот момент, когда девушка замахнулась. Да, тогда перед глазами была только мутная картинка. Но в те секунды, казалось, будто даже время остановилось, чтобы позволить Кавата получше рассмотреть. Старший Хайтани напомнил собственного брата. Особенно его взгляд. Лёгкий укол вины снова ощущался где-то под ребрами, заставив задыхаться от новых мыслей. Вина? Она себя винит? За что? За то, что защищалась? Глупо. А является ли защитой тот монстр в теле Сои? Едва ли. Соя слабо помнит, что творила, но точно знает — ничего хорошего. В тот момент в голове было только одно: «бить». И она била. Крошила собственные грани допустимого. И чужие лица. Неважно, кто. Не их банда, другая форма — значит, их враги. Значит, надо бить. Уничтожить. «Пиздец.» Откуда в ней столько жестокости? Она не помнит, что происходило вокруг, но в голове слишком чёткие картинки парней, попавших под горячую руку. Члены Поднебесья, лежащие без сознания на холодном асфальте. Риндо, Ран, Моччи, Мучо. И ещё какие-то ребята. От себя противно. Воротит. Потому что так нельзя. Чем она лучше тех же Хайтани, если причинить боль для неё так же просто, как дышать? А если бы она убила? Боже, даже думать о таком страшно. Только не думать не получается. Её часто посещают кошмары о том дне. Потому что все правда могло кончиться хуже. Намного хуже. Соя могла не остановиться на одном ударе. Кровь тёплая, но не ощущается никак. Боль тоже не чувствуется, но костяшки разбиты и сломана рука. Сознанием завладел инстинкт «бей или беги». Она бьёт. Бьёт, бьёт, бьёт. Неважно, кого. Бьёт, пока шевелится человек под ней, а потом переходит на другого. «Защищать» превратилось в «уничтожить». Ведь если избавиться от угрозы, то будет лучше и действеннее, чем просто давать отпор. Бьёт, бьёт, бьёт. Пока ещё может двигать конечностями. Свои или чужие — уже не так важно. Даже если она одна останется посреди кровавого месива — все равно. Так правильно. Так нужно. Нужно защищать. Только кого, если люди вокруг — человеческий фарш? *** Волосы лезут в рот, прилипая к влажным щекам. Горло саднит. Глаза щиплет от слез. Вокруг такая вонь, что, кажется, у Сои сейчас снова начнётся новый приступ рвоты. Она и сама не заметила, когда встала с кровати. Загадкой для Сои также остаётся, как она умудрилась добежать до туалета в больнице. Перед глазами в чаше унитаза плавает не до конца переваренный ужин. Кажется, Сою снова тошнит. Вроде бы и блевать уже нечем. А все равно рвотные позывы заставляют скрючиться над унитазом, цепляясь за его края пальцами. Желудочный сок больно жжет горло. Соя роняла слезы в унитаз. Соя, кажется, ещё не проснулась. Каждую ночь обнаруживать себя около унитаза ей не нравится. Перед глазами ещё долго не пропадают отвратительные картинки. Она почти верит. У Сои мешаются сон и реальность. Воспоминания заменяются, вытесняют друг друга, создают ужасную смесь, кровью размазанную по черепной коробке изнутри Пускай это все быстрее кончится. Соя проверяет новости, каждый день смотрит на сводку чуть позже даты битвы. Высматривает знакомые фамилии и облегчённо вздыхает — живы. И умом она вроде понимает, что все хорошо, что это просто игры разума, но лишний раз проверить все же стоит. Себе Соя доверяет слабо. Она перестала понимать, что творится у неё в голове. Больничные стены давили, одиночество толкало больше думать, анализировать. Дома в такие моменты она могла прийти к брату и они бы разговаривали о чем-то неважно. Или играли бы во что-то. Да даже в тишине с ним комфортно. Все неприятное улетучивается. Вокруг будто создаётся вакуум, который не пускает негативное и не даёт уйти всему хорошему. Небольшая капсула с невидимой оболочкой только для них двоих. Говорят, что дом там, где комфортно. Дом Сои там, где её брат. Только вот брат далеко от больницы. Тут Соя одна со своими мыслями и ничего сделать не может. Сильное чувство вины пожирало её изнутри, оставляя после себя только пустое место. Вакуум, ничем не заполненный. Огромная чёрная дыра. Пусто. И нет возможности эту пустоту заполнить. Соя ненавидела себя. Особенно свою натуру, которая не позволяла забыть те смутные картинки с битвы. Сознание даже вырисовывало её со стороны — всю переломанную, избитую и в крови. Чужой. Сое было необходимо хоть какое-то подтверждение, что она не совершила большую ошибку. Сое нужно было извиниться, чтобы успокоить совесть. Хотя с другой стороны, зачем? Это была драка. Потасовка между бандами. К тому же, её заранее запланировали. Получать травмы на стрелках — нормально. Глупо надеяться, что уйдёшь без единой царапинки. Да и если так посмотреть, то извиняться должны перед Соей. Это ведь она сейчас лежит с переломами в больнице и не может передвигаться даже на костылях. Потому что даже взять их трудно — гипс на руке мешает. Только вот такие мысли в кудрявой голове надолго не задерживались. Ведь с ней дрались люди. А этих людей калечил монстр в теле хрупкой девочки. Она могла не рассчитать силы, и все закончилось бы плохо. Вся эта нескончаемая вереница мыслей закончилась, стоило только Сое получить возможность свободно гулять на улице. Холодный ветер пробирает до костей, но так приятно. Свежо. Не то, что в больнице. Соя уже устала от бесконечных процедур и хочет домой. Хорошо хоть сейчас есть возможность отдохнуть. А то Соя уже начала сходить с ума, сидя в палате. И вроде бы ничего не изменило, но все же. Ей просто нужно было отдохнуть от самой себя. Вот так немного освежиться, послушать шум машин, постоять на парковке, встречая маму с братом, либо ребят на байках. Как она соскучилась по своему… Как оказалось, ее байк пригнал кто-то из ребят, состоящих в ее отряде, прямо к дому. Мама еще жутко перепугалась. Как так — байк дочери есть, а самой дочки нет. Новость о том, что Сою увезли в больницу, не радовала, но все же мама была не сильно на взводе, зная, что ребята позаботились о девушке. Соя, правда, им очень благодарна за все. Особенно, за то, что не давали ей тухнуть одной в больнице, когда брат и мама не могли прийти. Те отвратительные мысли слегка утихли, но никуда не делись. Соя все еще чувствовала себя виноватой, а это означало лишь то, что необходимо извиниться. Эта навязчивая идея стала все чаще появляться в кудрявой голове девушки. Будто неоновая вывеска на неосвещенной улице, эта мысль въедалась в мозг, заставляя все остальное меркнуть на ее фоне. В последнее время Соя слишком этим увлеклась. Возможно, от безделья. Все равно заниматься особо нечем, а тут можно хоть время убить. Кавата начала узнавать, как можно попасть в колонию, по каким дням, что для этого нужно сделать, какие бумаги заполнить. На удивление, это все было даже интересно. Особенно ее привлекли строчки с передачками. До этого Соя об этом не задумывалась, но, наверное, все же стоит собрать какой-нибудь вкусный презент братьям Хайтани. Хотя бы те же печенья. Наверное, они соскучились по нормальной вкусной еде. Ну, или не совсем нормальной, но явно более привычной, чем тюремные обеды. — Не думай о ерунде, Злюка, — Нахоя не очень аккуратно подвинул ее на край кровати, чтобы завалиться рядом, — Это они после тюряги должны ходить за тобой хвостиком и ползать на коленях, прося прощения, — брат сбросил ботинки, что с глухим стуком упали на бетонный пол, — И вообще, забей ты уже, — парень легонько пихнул локтем сестру, получая в ответ недовольный взгляд, — Ну, правда. Сдались тебе эти Хайтани. Если встретим их снова — набьем ебучку, а больше о них и думать нечего. — Наверное, ты прав, — Соя своим словам не верит. Нахоя тоже, но молчит. Девушка уже вбила себе в голову какую-то дурацкую идею и та теперь прилипла, как жвачка к волосам — не отдерешь. Нахоя прекрасно знает, насколько его сестра упрямая. Сейчас как раз из-за своего упрямства лежит в больнице вся загипсованная. — Я всегда прав, Злюка, — Нахоя улыбается широко. Соя знает все его улыбки. Например, эта — просто, чтоб закрепить свои слова как шутку. Нахоя редко улыбается по-настоящему. Так, чтоб в уголках глаз собирались морщинки, и даже со стороны было видно, как у него сводят скулы. Так, чтобы были видны десна, чтобы он не контролировал прикус и, правда, улыбался. Возможно, он уже сам в своих улыбках запутался. Не важно, как Нахоя улыбается. Девушка почти всегда хочет улыбнуться ему в ответ. Отзеркалить эмоцию, позу. Они и так как отражения друг друга. Немного искаженные. Нахоя намеренно стирает сходство, проводит грань и улыбается. Да так, что обо всем забываешь — и о личных загонах, о наивном детском желании быть как можно ближе к брату, как можно более похожей. Даже о нелепых мыслях про Хайтани. Есть только Нахоя, его улыбка и какая-то дебильная шутка, которую Кавата пропустила мимо ушей. Чаще Нахои в палате была разве что Эмма. Девушку саму еще не спешили выписывать — после удара битой она с трудом пришла в себя. Сейчас Эмма чувствует себя прекрасно. Полностью здорова, чтобы обсуждать различные мелочи. Иногда Соя думает, что в ее подруге где-то находится вечный двигатель. Предположительно, это ее язык. Такое ощущение, что Эмма разговаривает даже во сне. У нее никогда не кончаются темы. — Дракен за последнее время ни разу ко мне не зашел, представляешь? — Эмма немного резковато вскинула руками, активно продолжая ими жестикулировать, — Ну, вот как так можно? Когда я очнулась, он в слезах рядом со мной стоял. Так откровенничал тогда. А в итоге что? Ни слуху, ни духу! — голос девушки становился все выше и громче. Эмма уже просто тараторила. Кавата понимала ее через слово, но суть улавливала, — Это как так вообще можно? Злюка, ну ты представляешь? Я обижена, огорчена и очень зла. Эмма слегка надула губы, пересаживаясь с неудобного стула на кровать к подруге. Соя растрепала здоровой рукой волосы Сано, слегка массируя ей голову. Знает, как девушка любит подобные вещи. Эмма довольно улыбнулась, подставляясь под аккуратные поглаживания Злюки. Соя могла проследить по выражению лица, как много мыслей проносится в голове девушки в данный момент, но решила промолчать. Эмма любит девушку за то, что Кавата читает ее без слов. Соя понимает ее как никто другой. Знает, когда нужно промолчать, когда поддержать, а когда дать совет. Их дружба завертелась довольно быстро и ни одна из девушек еще ни разу не пожалела об этом. Для Эммы Соя — отдушина. Обсудить сплетни, парней, одежду — с ней можно все, чего бы Сано не смогла с братом или Дракеном. Соя умеет хранить секреты, Соя поддерживает любые авантюры, Соя просто слушает, а это уже много. — Соя, — Кавата на это невольно дернулась. Слышать свое имя вместо клички всегда страшно, непривычно и, как правило, свидетельствует о предстоящем серьезном разговоре, — Мне тут птичка нашептала кое-что, — Эмма звучит заговорчески, вкрадчиво, хитро прикрывая глаза. Она даже улыбалась сейчас как-то странно. Так, как обычно улыбается, когда задумала что-то глупое, странное, но явно интересное. Маленькое приключение для них двоих. — Эту птичку случайно зовут не Нахоя Кавата? — прищурила глаза Соя, поджав губы — девушка всегда со смешинкой вспоминает, как Эмма первое время думала, что такое выражение лица у нее от обиды. — Болтливая птичка, да? — хохотнула в кулак девушка, поглядывая из-под челки на подругу. — Еще какая, — Соя слабо улыбнулась, удобнее устраиваясь на кровати. Сейчас ей было интересно, что мог сказать ее брат, раз Эмма так загорелась. Хотя зная девушку, так завести ее может что угодно, — Так что он сказал тебе? Эмма заправила выбившуюся прядь за ухо, бросив лукавый взгляд на подругу. Что-то в этих жестах было такое, что заставляло Сою чувствовать себя участницей какого-то мирового заговора. Или же ребенком, который готовит какую-нибудь очередную пакость. Что-то среднее между ними. — Это правда, — Эмма выждала небольшую паузу, чтобы закончить вопрос, — что ты хочешь навестить тех парней в тюрьме? — из уст девушки это звучит совсем иначе, нежели в голове Сои. Будто интересная авантюра. Но не просто какая-то глупая затея, а что-то действительно важное, — Я слышала, они красавчики. Так вот в чем было дело. Кавата подняла глаза в потолок, тяжело вздыхая. Эмма такая Эмма. Но именно этим она и притягивала к себе людей. Соя правда вообще не знает, как в ее голову пришли такие мысли. Ей еще более интересно, откуда Сано взяла эту информацию. Все слухи, которые доходили до Сои были далеко не лестные и в основном только об их непомерной силе и животной жестокости. — Знаешь, — Эмма пересела лицом к подруге, слегка сведя брови к переносице. Задумалась, — Думаю, навестить их — не такая плохая идея. Прикрыть тебя перед братом? Наверное, слова Эммы и стали толчком для этой глупости. С другой стороны, разве Соя что-то теряет?