Молилась ли ты на ночь, Айседора?

      Гром в раю — а точнее, в нашей двухкомнатной хрущёвке с видом на депрессивный пустырь — грянул ровно в 07:00. В дверь не постучали. В неё ударили трижды, с интервалом в секунду: короткими, тяжёлыми ударами, от которых с потолка посыпалась побелка.       — Подъём, жильцы! Время линейки! — прогрохотал голос, не терпящий возражений.       Капитолина Марковна была женщиной, в чьём присутствии даже тараканы выстраивались по росту и прекращали шевелить усами. Бывшая начальница колонии для несовершеннолетних (или, как минимум, старший надзиратель в аду), она всегда носила идеально отутюженный серый жакет и юбку, об подол которой можно было порезаться. Её память была страшным оружием: она помнила не только моё имя, но и дату моей последней задолженности по свету, группу крови и все проступки, совершённые мной с момента заселения.       Я, в одном левом носке и футболке с надписью «Анатомия — это не больно, это навсегда», рванула к двери. Слава, почуяв опасность, мгновенно зарылся в кучу грязного белья на диване, задержав дыхание. Светка в ванной притихла так натурально, что я всерьёз забеспокоилась: не остановилось ли у неё сердце от страха.       — Доброе утро, Капитолина Марковна. Вы, как всегда... пунктуальны, — я вытянулась в коридоре, неосознанно пряча руки за спину.       — Стоять смирно, Айседора, — хозяйка вошла, не дожидаясь приглашения. Её взгляд просканировал прихожую, как рентген. — Почему кроссовки стоят не под углом сорок пять градусов к плинтусу? Почему в воздухе витает запах жареного социального иждивенчества?       Она прошла на кухню, где провела пальцем в белой перчатке по верхней полке шкафа. Посмотрела на палец. Посмотрела на меня. Я почувствовала, как холодеет в районе поясничного отдела. Но самое страшное было впереди. Ганя.       По договору в квартире запрещалось держать любое имущество, способное «самостоятельно перемещаться, выделять запахи или производить шум». Капитолина ненавидела животных, считая их биологическим сбоем в системе порядка. Ганя жил у нас на правах нелегала-диверсанта.       — Почему на холодильнике клочья рыжей шерсти, Айседора? — её голос стал тише, что было плохим признаком. — Ты знаешь мой регламент: никаких паразитов, кроме тех, что прописаны в договоре.       Я похолодела, заметив, что хвост Гани предательски свисает с верхушки шкафа.       — Это... это воротник от старого пальто, Капитолина Марковна! Моль съела, я планировала утилизировать сегодня же.       — Утилизируй немедленно. Вместе со своим сомнительным окружением, — она брезгливо кивнула на «холмик» из тряпья на диване. — Слушай внимательно. Я провела аудит. Ваше пребывание здесь становится нерентабельным из-за повышенного износа несущих конструкций. С завтрашнего дня аренда повышается на пять тысяч с каждой головы. Наличными. Купюры должны быть разложены по номиналу и лицевой стороной вверх. Ты меня поняла?       — Пять тысяч?! — из кучи белья высунулся нос Славы. — Моя голова бесценна! Это три топовых скина на эльфа-разбойника! Вы совершаете акт финансового терроризма! Капитолина Марковна медленно развернулась. Очки на её переносице блеснули холодным стальным блеском.       — Если этот «объект» заговорит ещё раз, Айседора, я аннулирую договор в одностороннем порядке. Срок — завтра до восьми ноль-ноль.       Она чётко развернулась на каблуках и вышла, захлопнув дверь так, что Ганя впервые в жизни забыл, как шипеть, и просто икнул.       — Ну, — Слава бодро вылез из пододеяльника. — Хорошая новость: она не расстреляла нас на месте. Плохая: нам нужен капитал. Срочно.       — Капитал, — эхом отозвалась я, сползая по стенке. — Слава, в твоём исполнении это обычно означает сдачу бутылок или продажу почки. Причём моей.       Из ванной, наконец, донёсся звук отпираемой щеколды. Светка вышла бледная, обмотанная полотенцем, как мумия.       — Ребята, пять тысяч с носа — это грабёж, — прошептала она. — У меня в кошельке только триста рублей и скидочная карта в аптеку.       — На эти деньги мы можем купить только мыло и верёвку... чтобы помыться и связать воедино наши жалкие пожитки, — Слава хищно посмотрел на Ганю. — Пока вы думаете, я монетизирую наш единственный скрытый актив. Ганя! Иди к папочке!       Кот попытался слиться с тенью за микроволновкой, но Слава был быстрее. Он вытащил из кармана старый кожаный браслет с заклёпками.       — Слава, ты не наденешь на кота шипастый ошейник, — я попыталась преградить ему путь.       — Это не ошейник, это символ протеста! Такое сейчас в тренде. Назовём канал «Ганнибал: Кот-каратель». Мы будем продавать его ярость тем, кто боится своих начальников так же, как мы Капитолину!       Он застегнул браслет на шее кота. Ганя в этом аксессуаре мгновенно приобрёл вид фронтмена панк-группы, чья музыка слишком депрессивна даже для кладбища. Кот поднял голову, в его глазах светилось обещание кровавой расправы над человечеством.       — Я иду в «Ковчег», — твёрдо заявила я, игнорируя фотосессию. — Это частная ветеринарка на окраине. У них вакансия ночного санитара в блоке экзотов. Платят в три раза выше среднего, потому что предыдущему сотруднику енот чуть не отгрыз палец.       — Дора, это самоубийство! — ахнула Светка.       — Зато там надбавка за риск и оплата в конце смены. Слава, если твой «коммерческий проект» не окупится, я скажу в клинике, что ты — единственный специалист по массажу дёсен у питонов. Причём изнутри.       В этот момент телефон Славы издал победный «дзынь».       — Есть! — заорал он, тыча экраном нам в лица. — Фото Гани в ошейнике получило первый лайк!       Ганя отозвался низким, рокочущим мурлыканьем, словно заведённый танк перед наступлением. Похоже, у нас появился шанс. Оставалось всего ничего: выжить в ветеринарке среди агрессивных экзотов и слепить из домашнего кота звезду криминальной хроники.