Молилась ли ты на ночь, Айседора?

      К полудню наша кухня превратилась в филиал подпольной киностудии. Славик, вооружившись кольцевой лампой, которую он «одолжил» у соседки-блогерши в обмен на обещание починить её роутер, выстраивал кадр.       — Ганя, не ешь реквизит! Это концептуальная кожа, а не паштет! — вопил он, пытаясь отобрать у кота шипастый напульсник.       Ганя, чувствуя себя звездой, развалился на кухонном столе поверх чёрного пакета для мусора (для создания атмосферы «дарк-эстетики»). В ошейнике он выглядел как уменьшенная копия охранника из немецкого техно-клуба.       — Филомена, смотри! — Слава сунул мне под нос экран телефона. — Я наложил фильтр «Кровавый закат» и музыку из «Крёстного отца». Подписчики в восторге. Один чувак спросил, не сдаём ли мы кота в аренду для выбивания долгов.       — Не подавай ему идей, — отрезала я, затягивая тугой хвост. — Я ухожу. Слава, если к моему возвращению квартира будет в залоге у микрозаймов из-за твоих «бизнес-схем», я зашью тебя в чехол от дивана.       — Иди с миром, о великая Ингиборга! — провозгласил этот паразит, наводя объектив на Ганнибала, который в этот момент выразительно зевнул, демонстрируя клыки, способные пробить бампер.       Клиника «Ковчег» встретила меня запахом хлорки и неминуемого фиаско. Блок экзотов располагался в подвале, что уже само по себе намекало на сюжет фильма ужасов.       — Твоя задача проста, — напутствовал меня заспанный ветеринар, передавая связку ключей и толстые кожаные перчатки, доходящие до локтя. — В третьем вольере — енот Борис. У него экзистенциальный кризис и склонность к мелкому хулиганству. В пятом — игуана Посейдон, он просто тормоз. И главное: не открывай клетку с попугаем Аристархом. Он знает слишком много матерных слов на португальском и умеет имитировать звук пожарной сигнализации.       Первые три часа прошли относительно спокойно. Я чистила террариумы, стараясь не смотреть в глаза игуане, которая явно видела в моей душе все грехи и несданные зачёты. Но в полночь проснулся Борис.       Енот не просто хотел есть. Он хотел свободы, революции и, судя по тому, как он виртуозно ковырял замок когтем, — мою почку. Когда я попыталась насыпать ему корм, Борис совершил обманный манёвр, выхватил у меня из кармана фонендоскоп и забаррикадировался в углу, пытаясь разобрать прибор на запчасти.       — Борис, отдай медицину! — прошипела я, натягивая перчатку.       В ответ енот издал звук, подозрительно похожий на издевательский смех, и начал ритмично бить фонендоскопом по миске. В соседней клетке проснулся попугай Аристарх и выдал такую тираду на португальском, что я порадовалась своему незнанию языка.       Пока я воевала с енотом, Света в кофейне «Арт-Бин» вела борьбу со сном. До закрытия оставалось пятнадцать минут. Дождь за окном превратил улицу в размытую акварель, а единственный посетитель за угловым столиком казался частью интерьера — неподвижный, серый, пугающий.       Мужчина в плаще сидел спиной к залу. Он не листал телефон, не читал книгу. Он просто смотрел в тёмное окно, отражаясь в нём бледным пятном. Перед ним остывала третья чашка двойного эспрессо.       — Извините, мы закрываемся через десять минут, — робко произнесла Света, потирая уставшие глаза.       Мужчина не ответил. Он встал так резко, что Света вздрогнула. Не оборачиваясь, он бросил на стол скомканную пятитысячную купюру — сумму, явно превышающую стоимость трёх чашек кофе, — и стремительно вышел в ночь. Дверной колокольчик звякнул как-то надтреснуто и жалобно.       — Эй! Сдача! — Света выбежала из-за стойки, но улица была пуста.       Вернувшись, чтобы убрать чашки, она замерла. На кожаном диванчике, прямо там, где сидел странный гость, стоял небольшой чемоданчик из потёртой чёрной кожи. Света огляделась по сторонам — ни души.       «Заявлю о находке завтра», — подумала она, но сердце предательски ёкнуло. В чемоданчике что-то негромко щёлкнуло, будто он сам приглашал его взять.       Поддавшись необъяснимому импульсу, девушка подхватила его — он оказался неожиданно тяжёлым — и, наспех закрыв смену, почти бегом припустила домой.       Света приползла в нашу квартиру в два часа ночи. Вид у неё был такой, будто она только что лично перекопала весь пустырь за домом.       — Света? Ты чего такая дёрганая? — Слава, сидевший на диване в обнимку с Ганнибалом, подозрительно прищурился. — Ты что, ограбила инкассаторов? Или это списанные эклеры в особо крупном размере?       — Посетитель... забыл... — Света икнула, ставя чемодан на облезлый кофейный столик. — Я хотела вернуть, а он просто растворился.       В этот момент в двери повернулся ключ — я вернулась со смены, пахнущая енотами, дезинфектором и безнадёгой.       — Если кто-то скажет «доброе утро», я его укушу, — прохрипела я, вваливаясь в комнату. — Борис сожрал мой фонендоскоп. — Я замерла, глядя на Светку, которая стояла белее мела, и на чемодан.       — Что это?       — Забытая вещь, — прошептала Света. — Слава говорит, надо открыть.       — Конечно, надо! — Слава уже тянул руки к замкам. — А вдруг там секретные разработки или прототип нового айфона?       Замки щёлкнули с сухим, дорогим звуком. Крышка медленно откинулась.       В комнате воцарилась такая тишина, что было слышно, как Ганя облизывается.       Внутри, плотными ровными рядами, лежали пачки стодолларовых купюр. На самом верху разместилась чёрная визитка с золотым тиснением: «Агентство "Чистый лист". Мы решаем проблемы, о которых вы боитесь думать».       — Это... — Слава первым обрёл дар речи. Его голос сорвался на фальцет. — Это же сколько квартир можно купить! В нормальном районе! Без Капитолин, текущих кранов и запаха чужих котлет в коридоре!       — Это миллионы, — я осторожно коснулась одной из пачек. Бумага пахла чем-то химическим и пугающим. — Света, за такие чемоданы людей обычно находят в тех самых моргах, где я практикуюсь.       Света медленно отошла от стола и села на край стула, глядя на чемодан совершенно пустым взглядом.       — Знаете, о чём я подумала сейчас? — тихо произнесла она. — Когда он щёлкнул в кофейне, я решила, что это фиксатор крышки. Я несла его в обнимку пять кварталов. А если бы там была бомба…       Она посмотрела на свои руки, которыми только что касалась кожи чемодана.       — Светик, ну какая бомба, — Слава попытался разрядить обстановку, хотя сам не сводил глаз с пачек. — Бомбы не оставляют вместе с пятитысячными купюрами на чай. Это не в стиле террористов, это стиль людей, у которых денег больше, чем здравого смысла.       — Или тех, кому нужно было срочно от него избавиться, — отрезала я, подходя к входной двери и прижимаясь к глазку.       На лестничной клетке было тихо. Жёлтая лампа привычно мигала, никто не шпионил у замочной скважины. Мир снаружи оставался абсолютно нормальным, пока внутри нашей кухни тикал невидимый счётчик проблем.       — Там никого нет, — я вернулась к столу. — Света, тебе несказанно повезло. Ты пронесла через город чемодан с деньгами не была ограблена, не взорвалась и даже не привлекла внимания патрульных.       — Я просто выглядела очень жалко под дождём, — Света пожала плечами, постепенно приходя в себя. — Наверное, люди думали, что я тащу старую швейную машинку в ремонт.       Слава осторожно потыкал пальцем верхнюю пачку.       — В любом случае, раз мы всё ещё здесь и пахнем енотами и дешёвым кофе — значит, мы пока живы. Вопрос в том, надолго ли.       — Светик, — я потёрла переносицу, пытаясь решить, не считается ли сокрытие миллионов уважительной причиной для прогула завтрашнего зачёта по анатомии. — Почему этот филиал швейцарского банка сейчас на нашей кухне, а не в сейфе кофейни?       Света подпрыгнула, едва не сбив Ганю, который в ответ лишь презрительно сузил глаза.       — Я не могла его оставить! — выпалила она. — А вдруг это проверка от управляющего? Нас в прошлом месяце оштрафовали за то, что туалетная бумага висела «не по фэншую». Я подумала: если вещь украдут — меня же под суд отдадут. А камеры у нас не работают, висят для красоты. Я решила: дома он будет в безопасности, а завтра приду пораньше и вывешу объявление...       — Объявление? — Слава издал звук, средний между икотой и предсмертным хрипом. — Светик, радость моя, ты правда хочешь написать на дверях: «Эй, таинственный незнакомец, твоё бабло у нас, заходи на латте, спросить Свету»?       — Я написала бы «найдена чёрная сумка», — обиженно буркнула она. — Откуда я знала, что там… это?       Я посмотрела на чемодан. Он лежал на нашем облезлом столе, как инопланетный артефакт, по ошибке упавший в выгребную яму бытовухи. Запах новых купюр — смесь типографской краски и чьих-то несбывшихся надежд — начал вытеснять из кухни даже стойкий аромат енота Бориса.       — Свет, «в безопасности» — это когда вещь под охраной, — я устало прислонилась к холодильнику, который отозвался сочувственным дребезжанием. — А у нас дома из систем защиты только Ганя и твой неиссякаемый оптимизм. И я даже не знаю, что из этого опаснее для жизни.       Ганя в этот момент по-хозяйски улёгся прямо на доллары, признавая их своей новой лежанкой. Для него это была не бомба и не состояние — просто очень дорогая и приятно шуршащая подстилка, идеально подходящая к его новому имиджу.