Молилась ли ты на ночь, Айседора?

      Утро началось не с кофе, а с контрольного выстрела по нашему спокойствию. Мы сидели в гостиной вокруг чемодана. Вид у всех был помятый. Света за ночь не сомкнула глаз; она сидела, обхватив колени, и смотрела на пачки денег с таким выражением, будто это была куча радиоактивных отходов.       — Нам нужно взять оттуда триста долларов, — мой голос прозвучал хрипло в утренней тишине. — Это вопрос выживания. Мы просто... займём. Запишем в блокнотик, а когда найдём владельца — вернём. Слава, не делай такое лицо, это не лотерейный выигрыш, это долг.       Света дрожащими пальцами вытянула три купюры. На фоне наших облезлых обоев они выглядели как детали космического корабля, по ошибке попавшие в хрущёвку.       Пока Слава бегал в ближайший круглосуточный обменник, мы со Светой сидели в оцепенении, прислушиваясь к звукам подъезда.       И не зря. Знакомый ритм каблуков раздался ровно в семь тридцать. Капитолина Марковна не просто пришла за арендой — она явилась за данью. Каждый её шаг по кафелю лестничной клетки отдавался у нас в висках ударом кувалды.       — Пятнадцать тысяч, — Капитолина Марковна не вошла, а вплыла в прихожую, заполнив собой всё пространство. Её взгляд, точно рентген, просканировал нас троих, задержавшись на взъерошенном Славе. — И чтобы купюры были расправлены. Не выношу мятых денег — это признак неупорядоченного сознания.       Мы замерли. В гостиной под диваном лежал чемодан, набитый «неупорядоченным сознанием» в особо крупных размерах.       Слава, стараясь не дрожать, протянул ей пятитысячные. Капитолина Марковна приняла их кончиками пальцев, медленно пересчитала и поднесла одну к свету, проверяя водяные знаки так тщательно, будто мы были известными фальшивомонетчиками.       — Ты выглядишь слишком довольным для человека, который только что расстался с последней заначкой, — она подозрительно прищурилась на Славу.       — Это... это радость от исполнения гражданского долга, Капитолина Марковна! — выпалил он, пятясь в комнату.       — Радость у него. — Она хмыкнула, пряча деньги в недра бездонного кожаного ридикюля. — Чтобы в квартире была тишина. Если услышу хоть один звук, не предусмотренный договором найма, — выселю.       Когда дверь за ней захлопнулась, мы ещё минуту стояли, боясь пошевелиться. Однако жизнь не остановилась из-за находки: у нас со Светой горели хвосты в университетах.       — Всё, — отрезала я, запихивая в сумку тяжеленный атлас Синельникова. — Мы на учёбу. Света, не забудь краски. Слава... если хоть одна бумажка исчезнет из чемодана, я препарирую тебя без наркоза прямо на этом кухонном столе. И поверь, я сделаю это профессионально.       Я неслась в медицинский, чувствуя себя контрабандисткой. На зачёте по нормальной анатомии я стояла перед профессором Шпильманом, бледная как экспонат. В руках у меня была настоящая человеческая тазовая кость, а в мыслях — пачки стодолларовых купюр.       — Голубушка, — Шпильман смотрел на меня поверх очков, и его взгляд пробирал до надкостницы. — Я спрашиваю в четвёртый раз: что покидает полость таза через incisura ischiadica major? Вы вцепились в эту кость с такой страстью, будто ждёте от неё чистосердечного признания в убийстве Кеннеди.       Мой мозг выдал критическую ошибку системы. Перед глазами вместо топографии ягодичной области вспыхнула надпись с визитки: «Мы решаем проблемы, о которых вы боитесь думать».       — Через это отверстие... — я сглотнула, пытаясь отогнать образ Франклина, — проходят основные активы. Крупные ликвидные... то есть сосудистые пучки. В условиях жёсткого давления со стороны... кредиторов.       Шпильман замер. В анатомичке воцарилась звенящая тишина. Группа за спиной синхронно перестала дышать.       — Активы? — негромко переспросил профессор, и его седая бровь устремилась к линии роста волос. — Весьма... оригинальная трактовка. Видимо, Шляпникова, вы решили реформировать науку и открыть новую ветвь ангиологии?       Я тряхнула головой, возвращаясь в суровую реальность, пахнущую формалином и провалом.       — Простите, профессор. Острая гипоксия мозга на фоне хронического дефицита сна. Декомпенсация. Разумеется, вырезка заполняется грушевидной мышцей, которая формирует над- и подгрушевидные отверстия. Через них проходят ягодичные нервы, сосуды и, собственно, седалищный нерв.       Шпильман тяжело вздохнул, его перьевая ручка зависла над моей зачёткой.       — Ладно, Айседора. Ставлю «зачёт» исключительно за вашу героическую бледность и фантазию. Вы выглядите как свежевыкопанный труп. Идите домой и отоспитесь, пока это не привело вас к инсульту.       Я вылетела из аудитории, едва не забыв забрать атлас. Сердце колотилось в ритме «нам конец», но зачёт был в кармане. Однако, если я продолжу в том же духе, городская ритуальная служба обязана будет выплачивать мне бонусы за стабильно высокий приток клиентуры.       Свете в «художке» пришлось не слаще. Академический рисунок — это своего рода медитация, но крайне сложно ловить игру света на гипсе, когда у тебя перед глазами мелькают водяные знаки.       Она застыла перед несчастным Давидом. Обычно её рука порхала по бумаге, создавая нежные, почти эфирные образы, но сегодня уголь в её пальцах вёл себя совершенно непредсказуемым образом. Вместо благородных черт библейского героя на листе проступало нечто, подозрительно напоминающее фоторобот из базы Интерпола.       Преподаватель, Иннокентий Палыч — человек, чей шарф был длиннее его творческой биографии, а манера сопеть над ухом студента приравнивалась к психологическому оружию, — заложил руки за спину и начал дрейфовать в сторону Светиного мольберта.       Света вжала голову в плечи. Она была уверена: сейчас её отчислят за профнепригодность и «осквернение классики».       Иннокентий Палыч замер. Он долго всматривался в рваные, судорожные штрихи, которыми Света в припадке паники «отделала» челюсть Давида.       — Светлана… — наконец выдохнул он, и его голос дрогнул от необъяснимого восторга. — Это… это же чистый деструктуризм! Посмотрите на этот штрих! Он не просто резкий, он агрессивный!       Света икнула, но мэтр уже вошёл в раж, будто дирижируя невидимым оркестром.       — Какая экспрессия! Какая социальная драма! Эта челюсть… У меня буквально сводит зубы от предчувствия неминуемой катастрофы. А этот блик золотистой охрой в уголке глаза? Вы гениально передали алчность, разъедающую античный идеал изнутри. Это не просто эскиз, это метафора, оскверняющая вечность!       — Это… это просто рефлекс, — пролепетала Света, едва не выронив уголь. — Давид… он просто прикинул, на сколько пожизненных сроков тянет его история с Голиафом.       Иннокентий Палыч застыл, поражённый этой глубиной, и его глаза увлажнились.       — Потрясающе. «Давид и чистосердечное»… Вы буквально вывернули классику наизнанку. Какая глубина! Какая тонкая ирония! — выдохнул он, впадая в эстетический экстаз. — Боже мой, Светлана, наконец-то вы вытравили из себя эту мещанскую жизнерадостность! В вашем штрихе появился настоящий, породистый фатализм. Ставлю «отлично».       Света кивнула, мечтая только об одном: чтобы этот «фатализм» не закончился для неё в камере-одиночке с видом на кирпичную стену.       Когда мы вернулись, в квартире пахло не пылью и учебниками, а... жареными креветками в чесночном соусе. На кухонном столе красовалась огромная коробка из дорогого ресторана, а Ганнибал — предательская морда — с хрустом поглощал элитный корм из новой керамической миски с золотой каймой.       — Слава! — рявкнула я, врываясь в комнату.       Наш «хранитель» полулежал в кресле, прижимая к уху новенький, сияющий беспроводной наушник. Рядом с ним стоял пакет из магазина электроники.       — О, девчонки, вы вовремя! — провозгласил этот паразит, вальяжно откинувшись в кресле. — Тут такая тема... Короче, наш старый роутер окончательно сложил полномочия и ушёл в цифровую Вальгаллу. А как я буду мониторить даркнет на предмет новостей о «Чистом листе» без стабильного канала? Это инвестиции в нашу кибербезопасность.       — Наушники — это тоже инвестиция? — Света медленно поставила сумку на пол. — А миска? Слава, зачем коту золото, если он вчера пил из ведра?       — Ганя — наш главный свидетель! У него стресс. Ему нужен комфорт! — парировал Слава. — К тому же, я взял всего чуть-чуть... ну, из сдачи. И, может, ещё одну маленькую бумажку из чемодана. Там же их сотни! Владелец даже не заметит, это как процент за хранение.       Я медленно подошла к Славе и аккуратно, двумя пальцами, вынула наушник из его уха.       — Слушай меня внимательно, будущий пациент челюстно-лицевой хирургии. Мы взяли деньги, чтобы нас не выкинули на улицу. Это — форс-мажор. А то, что сделал ты — это мародёрство. Ты понимаешь, что каждая эта креветка сокращает наши шансы дожить до выпускного?       — Вы слишком драматизируете, — Слава попытался дать заднюю, судорожно пряча чек. — Я же и вам купил... вот, Света, крем для рук с частицами лунной пыли и слизью гигантской улитки.       — Слава, у меня зачёт по анатомии прошёл чудом только лишь потому, что я выглядела как оживший труп! — прошипела я. — А ты здесь устраиваешь пир во время чумы? Завтра же ты идёшь и сдаёшь всё это барахло обратно. Кроме креветок — их ты отработаешь. Будешь неделю драить полы в клинике в отделе экзотов.       Слава притих, глядя на нас с таким видом, будто мы только что приговорили его к пожизненному заключению в мире без Wi-Fi.       — Вы просто не понимаете масштаба...       — Мы всё понимаем, — отрезала я, закрывая чемодан и задвигая его под диван так глубоко, что достать его теперь можно было только с помощью швабры и молитвы. — И если я увижу у Ганнибала ещё хоть одну вещь дороже пятидесяти рублей, я позвоню Капитолине Марковне и скажу, что ты тайно куришь в её любимую герань.       Слава побледнел. Это был удар ниже пояса.       Вечер прошёл в напряжённом молчании. Света убирала остатки ужина с таким лицом, будто это были вещественные доказательства, а я сидела у окна, вглядываясь в темноту. Где-то там бродил человек, который оставил в кофейне миллионы. И почему-то мне казалось, что он не из тех, кто любит делиться.