Семь историй ужасов

— Слепой музыкант, глухой художник, знаешь откуда это? — девушка выхватила зажигалку и уловила недоуменное и возмущенное выражение лица Юнги. В последнее время Чонгук и Тэхён беспокоятся за состояние хёна — слишком уж много он начал курить и…и больше ничего, в буквальном смысле. Мин лежал на траве и часами курил, пока макнэ уставали считать выкуренные пачки. — Прекрати курить. — Чего это? — юноша накинул смущённо капюшон и фыркнул, зыркнув недовольно на глазеющих младших, поджав губы. Так и хотелось их пинками отправить подальше. Раздражают. Тем, что смотрят на него при девчонке, видят его смущение. Не много ли им чести и откровений? Шуга достал вторую зажигалку и новую сигарету. — Сдохнешь скоро, — брюнетка, которую парни в компании звали просто «сеульская», забрала пачку и вторую зажигалку, кинув куда-то в кусты. — А ты природу портишь, — взамен поддакнул Тэхён, желая поддержать хёна, но при этом не хотел, чтобы тот курил и даже был на стороне девчонки, просто не хотел, чтобы Юнги думал, будто тот на её стороне. Ещё чего, променять братские отношения на какую-то девку. А Мину можно — у него любовь, и вообще — он никого не променял. Любовь у хёна — это другое. — Слушай, я понимаю, что ты переживаешь за своего друга, — брюнетка ненавязчиво положила руку на плечо старшего, отчего тот еще больше сжался в плечах. Во-первых, Хосок ему не просто друг, во-вторых, Юнги не особо тактильный, скорее вообще нет, но ему приятно. Неизвестно правда почему, но с чувствами всегда так. — С ним уже всё в порядке. Вернётся он скоро, а ты здоровье своих лёгких не вернёшь. Ты же не глупый и сам понимаешь последствия подобных «удовольствий». Тэхён сам подумал, а зачем он иногда курит? Ему вроде не особо-то и нравится. И вообще, что за это будет? — Лёгкие сгниют, из желудка вонять будет и зубы с кожей пожелтеют, потом выпадут. А еще будут синяки под глазами, как у Юнги, — девушка сложила руки на груди и кивнула головой в сторону от озера. — Пойдем прогуляемся, поговорим кое о чём. — А мы? — возмутились младшие едва ли не в один голос. Чонгук встал около Юнги и грозно нахмурился, говоря дальше. — Мы с ним пойдем. — Сидите тут, — буркнул юноша сурово и сделал шаг вперёд. Чёрноволосая помотала головой, улыбнувшись, взяла Мина за руку и повела в противоположном направлении — обратно к домам. — Если ты хочешь жаловаться моим родителям, то они знают, что я курю. Им плевать. — Что? Нет, — удивленно проговорила та как-то быстро. — Хочу кое-что тебе показать. Не самое лучшее, что ты можешь сегодня увидеть, но заставит тебя задуматься. Девушка положила руки в карманы простой тёмно-серой толстовки и устремила взгляд только на дорогу. Юнги наблюдал то за знакомыми видами по бокам, то за небом, то за чужим лицом. Брюнетка поджимала губы, иногда хмурилась, очевидно, думая о своём. Вдруг на момент его пристального взгляда она повернулась резко, заставляя смутиться. Но, кажется, она вовсе не подумала о том, что за ней так серьёзно наблюдали. — Почему Хосок называет тебя сахарным? Из-за кожи? — Кожи?.. — Юнги еще сильнее зарделся, спросив тише и неувереннее. — Нет… Это… — Я, наверное, спросила что-то не то, — сочувствующие оборвала та. — Не отвечай, если не хочешь. И извини. Я привыкла быть такой…ну я болтаю о чём угодно, мой длинный язык — причина отсутствия друзей. Одна из причин. — А вторая — нацизм? — уточнил юноша, выдохнув немного от перевода темы. Так лучше. — Ну…вроде того, да. Кто-то считает, что я зазнаюсь сильно, кто-то боится сильно, кто-то открыто ненавидит. Да это мелочи на самом деле. В мире мало людей, которым стоит что-то доверять. Честно говоря, мне плевать, лишь бы проблем не было в плане законов и учёбы. — И всё же ты как-то удручённо об этом говоришь. А как к тебе Джин относится? — Джин?.. Ну… Я ему сначала не особо понравилась. Конечно, я была его конкуренткой. У сводных братьев и сестёр так бывает. Но когда мы стали старше, то хорошо стали общаться. Джин мне очень дорог, а я - ему. Мамы у нас разные — у меня кореянка, у него китаянка, прожившая полжизни в Японии. И отцы разные. Джин с моим очень хорошо сразу стал общаться, словно они всегда друг друга знали. И тогда началась конкуренция за внимание. Естественно я ревновала отца, потому что он со мной не так проводил время, как с Джином. Но потом поняла, что это нормально, у них достаёт общего, а мне с папой всегда было сложно. Когда мама пропала, он стал немного нелюдим, — поведала девушка. И правда, кажется, она готова многое рассказать. Юнги кивнул серьезно, показывая, что слушает. — А твои родители? — Они корейцы, — отрезал Мин, чуть расправив плечи для уверенности. Но потом понял суть вопроса, по молчанию и мелкой улыбке. — Да не парься, меня этим уже не задеть. Им плевать как на меня, так и друг на друга. Всё разводятся и разъезжаются. Отца я почти не вижу, мать меня, наверное, ненавидит. — Почему ты так думаешь? — нахмурилась девушка, остановившись на узкой тропе. Солнце знойно пекло, пыль от песка поднималась в воздух и жужжали насекомые назойливо. Но слух к этому привык, хотя теперь Юнги вдруг задержал внимание на шуме природы, вроде стараясь собрать цельный ответ. — Не думаю, что она стала бы поступать со мной так, как поступает, если бы любила, — парень ощутил какую-то притупленную боль в груди или чуть ниже, к желудку. Стало неприятно, и он вздохнул, приводя мысли в порядок. — Хотя меня для неё уже и не существует. — Пойдем дальше, — сеульская кивнула в сторону продолжения песчаной тропинки и сделала первый неспешный шаг, продолжая их путь. — Она игнорирует тебя… Возможно? Я так думаю, потому что ты очень зажат в эмоциях. Обыкновенно так ведут себя те, кому в детстве наглядно показали, что их чувства неважны. — А разве это не так? — А друзья? Юнги не стал отвечать. Ответ был очевиден. Это ведь совершенно не то. И, кажется, девушка его целиком поняла. Чувства для друзей, чувства для родителей, чувства для самого себя — все это разное и нельзя заменить одно другим. А еще лучше некоторое никому не открывать, ведь это никому не нужно. — Сахарный, потому что сентиментальный, — тихо проговорил юноша спустя долгие пять минут молчания. Брюнетка понимающе посмотрела на него вновь и кивнула. — Все мы немного сахарные, — улыбнулась она. — Мы идём на кладбище. Да, не самое лучшее место для душевных разговоров, хотя как посмотреть. — Ты хочешь там поговорить?.. — Нет. Мои родители познакомились в очень раннем возрасте. Она тогда приехала в Россию учиться, а он был её куратором на курсе. Через три года, когда учёба закончилась они сошлись и родили моего брата — Мин Иля. А спустя пять лет и меня. Потом мама ушла из дома и не вернулась. Её считали пропавшей, но через пятнадцать лет все пропавшие считаются умершими, так что… Это не так уж важно. В итоге я жила на родине до четырнадцати, а потом папа встретил новую женщину, когда ездил на стажировку, маму Джина. И мы переехали. Иля, правда, скоро не стало. Он не прожил в Корее и года, — поведала с какой-то тяжестью брюнетка, перебирая что-то в карманах. Позже она вытащила одну руку и обхватила ей собственную талию. - С Джином почти не был знаком. — Он тоже пропал? — Нет… Умер от туберкулеза. Из-за курения. Следующую часть пути они шли абсолютно молча. Но и когда подошли к нужной могиле совсем крохотного кладбища — тоже молчали. Девушка села на траву и подложила руку под подбородок. Юнги чувствовал себя неловко, словно наблюдал за чьим-то свиданием с последующим поцелуем. Но решил, что лучше сядет рядом и ничего не будет говорить, пока ему ничего не скажут. Юноша на фотографии был чем-то даже похож на сестру. Например, губами и формой щёк. Прожил Иль всего девятнадцать лет, столько же через год будет Юнги. И это правда заставило его задуматься… Хотя он не собирался углубляться в какие-то размышления о смысле жизни и своём здоровье. — Знаешь, я не виню его за случившееся, хотя из года в год просила перестать курить. Его привычка и холод к себе иногда доводили меня до слёз. И когда он стал понимать, что скоро умрёт — то только тогда извинился. Но перестать себя винить так и не смог, хотя я и правда его простила, потому что не хотела, чтобы последнее время он проживал в таком мучении. Но умирать рано и правда очень тяжело. Этим даже убийство лучше — резко, быстро, не по твоей вине. Отец до сих пор злится и сильно расстраивается, говоря, что он сам виноват. Ты думаешь, что твоя смерть не принесёт никому горя? — Ты думаешь я умру из-за сигарет? — задал встречный вопрос парень и склонил голову слегка, а затем вдруг сам взглянул на портрет. — Я…Ну, родителям будет всё равно. — А ты готов оставить тех, кто любит тебя сейчас? Эти парни — Чонгук, Чимин и Тэ… Они ведь и правда любят тебя. Ну, по-своему, естественно. И всё же для них это будет нелегко. По ним видно, как они привязаны к тебе. Поверь, это тяжело — потерять кого-то. Я, конечно, довольно озлобленно отношусь к людям, и всё же мне кажется, есть кто-то, кто сможет меня немножко понять… Раз я готова понять других. Понимаешь, о чём я? — спросила серьёзно чёрноволосая, смотря прямо в глаза. Мин кивнул несколько раз и зарёкся мысленно, что больше не будет курить. — Знаешь, мама Джина меня тоже ведь не любит и ей всё равно на меня. Я для неё чужая. Это нормально, но...я пыталась с ней подружиться что ли, но она...немного странная для меня, а я для неё. Она не готова принимать наши разности и смотрит на меня...не совсем хорошо, скажем. — А ты пошла работать в больницу из-за брата? — Хм. Нет, папа в этой области, Джин тоже — это как-то само по себе вышло. Я с детства видела всю эту больничную канитель, что-то другое для меня было бы слишком непривычным. Да и желания не было. А потом прониклась этим всем. Хотя иногда встречаешь действительно жуткие или непонятные вещи. — И последний вопрос. А как тебя зовут? — Мин наконец спросил то, что с самого начала очень хотел. — Анна. Почему-то корейцам легче произносить моё имя так, нежели короткое. Его я говорить не буду, сам как-нибудь узнаешь, — девушка на пару секунд задержала взгляд на фотографии умершего, а затем поднялась с земли, отряхнулась и предложила пойти обратно. — Перестанешь курить? — А это важно для тебя? — без доли скепсиса или подколки спросил Юнги, сжимая в кармане недокуренную пачку сигарет и зажигалку разом. Сколько она не отвечала, он не знает, но время казалось очень коварным и медлительным. — Да. — Тогда не буду. Но если ты соврешь — я тоже. — Готова принести хоть врачебную клятву, — девушка положила руку на грудь и уверенно кивнула. Мин взял её руку, оттянув от тела и приложил к своему около сердца двумя ладонями. — Я тоже клянусь тогда, — тихо проговорил он, прикрыв также на секунду глаза во время кивка. Брюнетка прижалась к нему, обняв. И пусть сначала парень растерялся — вскоре выкинул всё из головы, отдавая контроль только сердцу, почему и прижал заносчивую сеульскую девчонку к себе, не желая теперь отпускать. Да, кажется, она и не стремилась отступать от него.

***

Через пару дней Юнги без предупреждения собрал необходимые вещи и поехал с девушкой в больницу — увидеться с Хосоком. Макнэ взяли с него слово — все подробно описать по возвращению. Мин всерьёз пообещал, обнял хнычущего Чимина, вытерев ему сопли тыльной стороной ладони, забрал у младших сигареты, взяв с них обещание не курить (ну и поручив Намджуну наблюдение) и поцеловал всех в макушку. — Кажется, любовь на хёна положительно влияет. Но почему нам-то нельзя курить? — спросил Чимин, всё ещё шмыгая носом, провожая крошечный поезд взглядом, который вскоре и вовсе перестал быть виден. — А ты что, особенный? — спросил Джун, выпуская облако дыма. — Сказали же — умрёшь. — Тогда почему ты куришь? — закатил глаза Тэхён, собирая листья папоротника в один пучок в руке, чтобы позже засушить. Неизвестно, правда, зачем. Ему просто нравилось как выглядит папоротник в комнате. — Или это последняя и по счёту уже третья? — Себя контролируй, мелкий, — старший Ким потушил сигарету о каменную изгородь и направился от железных путей обратно к поселению. Младшие под знойным солнцем поплелись следом. — Может написать Хосок-хёну письмо и отправить в больницу? — предложил Чимин на каком-то отрезке пути. — А раньше ты не мог этого придумать? — хлопнул себя по лбу Чонгук. — Я всё равно ему открытку передал. И ладно. — И я, — поддакнул Тэ. Чимин выпятил нижнюю губу и снова шмыгнул, удерживая слёзы. Почему-то он об этом не подумал. — Чим, ты в последнее время много ноешь. Что с тобой? На солнце перегрелся что ли? Пак смущённо высморкался в уже промокший платок и сжал его в маленькой ладони посильнее, шагая неловко и спотыкаясь иногда из-за пелены перед глазами. Взгляд от друзей на спине никак не помогал. На самом деле в последнее время он и правда стал очень чувствительным. Может это и есть половое созревание? Хотя ему уже почти шестнадцать. Вот, осенью исполниться, чуть позже Чонгука (только ему будет пятнадцать). А у ТэТэ только зимой… Чимин старший… И плакать ему уже не стоит. Просто его стали часто пугать мысли о Хосоке, а ещё снились кошмары, связанные с Юнги и страшной заброшенной больницей. А теперь он уехал в какую-то психушку в Сеул совсем один…ладно, почти один. — Да…я…всё нормально в общем. — Да не будем мы тебя подкалывать. Говори как есть. Это начинает напрягать, — возмутился Чонгук, потирая бровь мизинцем. Хотел было подтолкнуть Пака в плечо, но Тэ остановил и как-то с упрёком посмотрел на его желание. И, как ни странно, Чонгук отдёрнулся. — Мы всё же твои друзья. — Ага… Я знаю. Но всё нормально, правда. — Если ты ещё раз заноешь, то уже не отделаешься этим ответом, ладно? — согласился Тэхён с младшим. Всё же его немало напрягает случившееся за последние недели. Кажется, после той истории с клубом всё пошло пиздато… То есть по пизде. И так думал точно не он один. Юнги только об этом и думал. Ему это даже снилось. Ночью он спал в поезде вовсе не как младенец, а наоборот дёргался и просыпался. Анна предложила ему выпить снотворные, но он предпочёл просто спать рядом. И пусть было тесно, зато гораздо менее беспокойно. Он в душе точно признаёт, что рядом ему спокойнее. Не только потому что она старше (да всего на год…) или потому что она врач. Это что-то другое, на уровне, который словами не объяснить. Но вслух он пока признавать не готов. Его и без этого поймут. Озвучка, которая смутит, тут ни к чему. Поезд прибывает в Сеул рано. Девушка знает город слишком хорошо и ходит очень быстро, притягивая везде Юнги к себе от самого вокзала до входа в больницу. Там она пропадает на целый день. Юноша только иногда замечает как её фигура мелькает в коридоре. То дети на руках, то бумажки или какие-то подносы с колбочками. — Всё же влюбился? — выгибает бровь Хосок, замечая, как друг постоянно смотрит в сторону двери со стеклянными вставками. — Тебя и оставить-то одного нельзя, Сахарок. Хотя я сразу понял, что ты опять припизднулся головой к кому-то, ведёшь себя слишком хорошо. — Ой, заткнись блять, — Мин замахивается и бьёт того смачно по плечу. Чон только усмехается и щипает за бедро. Парни улыбаются. — Двигай свой зад, я рядом лягу. — Как там мелкие? Изводятся? — Хосок даёт лечь рядом и смотрит вместе со старшим в потолок. — Чимин плакал, когда я уезжал. Хотя в последнее время он плачет и просто так. Я думаю, у него что-то в семье случилось. А нога его начала функционировать. Гипс, конечно, не сняли, но прогресс есть. — Ты вечером уедешь? — вздыхает Чон, но услышав отрицательный ответ, удивляется. — А где ночевать будешь? — Тут, с тобой. Недаром ведь у меня девушка тут работает. — Только не говори что вы уже встречаетесь. Убью. Юнги смеётся, но потом становится серьёзным. А вот Чон всё это время хмурится и уже замахивается, чтобы смачно стукнуть хёна. — Ещё нет. Но точно будем. И я не тороплюсь, как ты думаешь. В этот раз всё серьёзно. — Блять, ты вроде не девочка пятилетняя, чтобы верить в розовые сказки. Не бывает такого. Всё серьёзное однажды теряет свою серьёзность. Потом опять будешь мучаться. И к тому же, — Хосок приподнимается на локтях и смотрит в сторону двери, пускай девушки там и нет. — Сними розовые очки, Юн… Она как брат её. Ты для неё — как пациент. У них сдвиг в башке на этом — на помощи. Если ты не будешь в порядке — они найдут тебе проблему, будут тебя лечить и чувствовать себя нужными. И всегда будет пациент, который поважнее тебя. Пойми о чём я говорю, пожалуйста, блять. Ты всегда всё идеализируешь в начале, а потом страдаешь. Тебя в детстве не полюбили может, вот ты и ищешь любви везде. Я не говорю, что её нет, просто… Это не тот случай. Юнги сильно сжимает губы. Внутри заползает мерзкое чувство и расплывается тёмным пятном на груди. Мозг начинает тыкать иголкой в сердце и говорить на каждое Хосоково слово — Да. Он прав. Так и есть. Это очевидно. Но он злится сердцем, встаёт и уходит. Чон жмёт плечами — всё равно придёт. Реальную любовь на «серьёзную» не променять. Мин вдруг начинает чувствовать злость, которая вмешивается в сумбур его чувств. Злость то ли на то, что Хосок мешает ему всё идеализировать… Да плевать, иногда в выдуманном мире жить проще, чем в реальном. От реального он уже заебался. Он не против розовых очков, понимает, что они могут быть. Понимает и последствия. Но это как с курением — на них плевать. Он, вроде, не обещал никому верить в сказки и любовь. И Хосок прав, что это просто попытка заполнить ту огромную яму от отсутствия родительской любви. Хотя он знает, что её уже не заполнить. О ней можно просто забыть, чтобы не мешала. Только — проблема. Чтобы в неё не упасть — о ней приходится вспоминать довольно часто. И строить мостик из надежд на любовь от другого человека. Мостик нужен всегда, а любовь эта не всегда есть. И приходится перекидывать через пропасть мнимо безопасный трос в виде идеализации и наивности. И кто в праве тыкать его в это носом. Он не глупый! Парень бьёт раздражённо в стену и шипит от боли в костяшках. А потом она приятной волной расходится по руке. Юнги бьёт ещё раз. Ещё раз. Пока на белой стене не остаётся пара разбрызганных капель крови. Юноша улыбается и бьёт чуть в сторону от пятен, в конце специально разбитыми костяшками проводя по шершавой бетонной стене. Его руку перехватывают мягко, и парень вскрикивает от ужаса, дёргая ладонь к себе, но чужая её удерживает. Брюнетка прикладывает пальцы к губам и целует аккуратно разбитые места. Кожу начинает печь, и Юнги по чуть-чуть приходит в себя, стараясь понять зачем он вообще это сделал. Боль становится ощутимее и неприятнее, хотя мягкие касания к болящим местам действуют как холод и забирают сотую долю ощущений. Девушка молчит, не упрекает, хотя Мин этого ждёт. Они сидят в какой-то странной комнате, где куча полок с папками и медикаменты в стеклянных длинных узких шкафчиках. Запах щиплет нос и ощущается на языке как будто. Химозно-хлорный и неприятный слегка. — Ничего не скажешь? — спрашивает тёмноволосый, наблюдая за тем как Анна старательно оборачивает его руку тонким бинтом. Девушка отрицательно мотает головой. — Почему? — Я знаю, что так легче. Главное, чтобы всегда был тот, кто позаботится о тебе позже. Когда ты сам поймешь, что можешь справиться без этого — то прекратишь. Но если тебе не будет хватать сил — я всё равно не перестану заботиться о тебе, но не стану считать слабым. Сахарный… — Не называй меня так, — бурчит тот довольно резко, выдёргивая руку, но после шипит и возвращает её на место. Холодная стеклянная поверхность холодит кожу приятно. — Извини… Но я хочу знать. Ты делаешь это, потому что так чувствуешь себя нужной и… — В смысле? — она недовольно вскидывает бровь и поднимает взгляд. Мин понимает, что спросил что-то не то. — Ты думаешь, что я бесполезна, если не помогаю кому-либо?.. — Не совсем. Просто не хочу быть для тебя «пациентом», — Юнги закатывает глаза и кусает кончик языка недовольно, показывая этим, что хочет сказать. Брюнетка ещё сильнее хмурится и останавливает любые движения, сердито смотря на него в упор. — Ты относишься ко мне по-особенному, потому что тебе меня жалко. — Ты дрался со мной… Я не считаю тебя жалким. — А причём тут та драка?.. Я вовсе не хотел тогда бить тебя. Это разве показатель? — Я к тому, что парня с таким характером довольно сложно считать жалким. И ты для меня не пациент, а просто человек. Я не помешана на своей работе. Хосок слишком много на себя берёт. Слишком уж он негативно ко мне настроен. Хотя и хочет тебя уберечь, — девушка продолжает свою работу, убирая со стола всё лишнее. — Он не первый день ставит мне это в упрёк, но сегодня его наглость перешла черту. — Он сказал, что убьёт тебя, если из-за тебя я снова впаду в…в общем, ты поняла… — Ага. Сказал, что разрежет мне горло скальпелем, — улыбнулась та, завязывая второй бантик на другой руке. — Придурок, — зашипел брюнет, поднимаясь. — Шли его к чёрту. Он не сможет тебе что-то сделать. Даже если он и прав, он всё равно не имеет права! — нарекает тот серьёзно, вставая вплотную напротив. Та улыбается и смеётся тихо, обнимая аккуратно, как и раньше, как и…всегда? — Я не дам никому тебя обижать. Даже если это мои друзья и даже если ты меня обманешь. — А я могу тебя как-то защищать? — спросила девушка, но её только ещё плотнее к себе прижали коротким рывком. Мин уложил подбородок на её макушку, перебирая волосы где-то сзади. — Это значит нет?.. — Я узнал короткую форму твоего имени. Ания. То есть ты с самого начала недотрога? — Это почему? — Твоё имя звучит как «нет». — Ты его просто не так произносишь, — проговорила куда-то в район груди. Юноша ощутил тепло от чужого дыхания на рёбрах через слегка помокревшую в том месте ткань. — Но так тоже весьма мило. И я не недотрога. Так только кажется. — Странно, что у тебя нет друзей кроме Джина, — Юнги так и не отпускал её, перебирая волосы и распутывая их в некоторых местах пальцами. Он на секунду отстранился и стянул резинку с головы старшей, массируя слегка кожу. Та расслабленно выдохнула, вызывая улыбку. — Устала? — Немного. Некоторые дни здесь слишком загружены мелкой работой. Не хочу дежурить сегодня, — та и не открыла глаза, наслаждаясь прикосновениями от мужских пальцев. — Всю ночь не спать придётся. — Я могу посидеть с тобой. Или заменить тебя. Ведь все остальные ночью спят. А если что-то случится — я тебя разбужу сразу. Сам днём посплю, у меня ведь тут нет работы…

***

В коридоре было холодно и чуть жутковато. Девушка уснула в ординаторской, которая была прямо позади. Стол ограждал его от всего, но за ним было видно два огромных окна по обе стороны, из которых полосой падал свет луны и белых фонарей. Иногда патрульный свет на секунду освещал всё поярче, и вешалки, горшки с цветами, ручки дверей начинали приобретать неприятные очертания. Но на третий час ночи Юнги стало клонить в сон, особенно от тиканья часов на стене сзади, прямо над дверью ординаторской. Лампа кружком освещала пожелтевшие страницы журналов с пациентами, стёклышки, пару колбочек и ручки, брошенные ватки и пинцеты, скомканные листы, аккуратные упаковки с сургучом и печатями. Ещё на полочке сверху стояла маленькая музыкальная шкатулка. От скуки Мин перебрал уже всё вокруг, перечитал все фамилии пациентов и их диагнозы, которые ничего ему не говорили. Нашёл пару старых архивов от пациентов, но пока их не смотрел, оставил на случай если совсем захочет спать. Там очевидно была какая-то жуть или что-то неприятное. Стёклышки были обычные, грязные. Чашки Петри — пустые или с непонятными ватками и неприятным запахом. Пинцеты — чистые, палочки — тоже. Шкатулка — не открывалась, даже если постараться крутить ручку, а та не крутилась — заржавела. Чуть вдалеке скрипнула половица, и брюнет резко поднял голову, ощутив как сердце ухнуло вниз. — Эй! — не особо громко воскликнул Мин, чтобы не разбудить детей в палатах. Он встал и уверенным шагом направился туда. Силуэт ребёнка скользнул в одну из палат. — Ночью спать надо, чего бегаешь? Мин вошёл в ту, где шевелилась немного дверь. Все четыре кровати были заняты. На двух спали девочки, на других — мальчики. Все были спокойны. Юнги постоял с минуту или даже больше, стараясь уловить хоть от кого-то из них признаки притворства. Хлопнул в ладоши — никто не дёрнулся — все крепко спали. За спиной, в коридоре разбилось резко стекло. Парень вовремя прикусил язык, но сильно дёрнулся. Торопиться в коридор он не стал, стоял не в силах пошевелиться пока. Всё же место не самое приятное и спокойное. Конечно, это вполне мог быть неспящий ребёнок, но всё же он лежал в психушке… А если он возьмёт осколок и нападёт?.. Отбросив все пугающие мысли, юноша выглянул в коридор. Ничего разбитого там не нашлось, было тихо… Слишком тихо. Даже часы не тикали… Юнги аккуратными шагами пошёл в сторону стола и ординаторской. Надо разбудить Аню и сказать, что кто-то не спит. Вдвоём не так страшно и, может, девушка уже знает по не первому дежурству кто может так баловаться. Ноги шли нехотя, а руки подрагивали. В них не хватало чего-то тяжелого, чтобы обороняться. От кого? От детей? — подкололо сознание. Мин глубоко вдохнул, прикрыв глаза. Досчитал до трёх и медленно выдохнул, расправил плечи и выпрямил спину, а после уверенным шагом вернулся к столу и сел. Часы тикали. Стёклышки валялись там же, с пинцетами, бумажками, ватками. Журналы были открыты на тех же страницах. — Как они это выносят? — шёпотом пробормотал парень, расставляя аккуратно стёклышки и чашки Петри, чтобы отвлечься и занять руки. Журналы аккуратно расставил сбоку, бумажки выбросил. Протёр кусочком марли стол, сел обратно, накинув халат на плечи посильнее — стало холодать, словно ветер проходил по плечам. Странно, что не по ногам… — А где?.. Юноша осмотрелся на столе, щупая всё вокруг. Музыкальной шкатулки на своём месте не было. Юнги даже залез под стол и пощупал там, но ничего не нашёл. Пропала. Или же её взял сбежавший из кровати? Неужели сложно было тихо подойти и попросить? Ну тогда завтра он точно узнает, кто это был. Мелодия тихо заиграла позади него. Тонкая первая нота ввела в ступор, а затем заставила кровь заледенеть в венах. Парень застыл и зажмурился, не желая поворачиваться да и не имея на это никаких сил. Мимо кто-то пробежал босыми ногами и уронил шкатулку на пол. Та разбилась на детальки, оборвав мелодию, а по коридору пронёсся детский смех. Юнги вообразил, как выпорет нарушителя его спокойствия. Сильно и с упоением, чтобы неделю на задницу сесть не мог. Силуэт ребёнка как раз стоял в конце коридора у окна и свет мешал его рассмотреть на лицо. Свет от прожектора охраны на секунды три ослепил, а тот уже и скрылся, пробежав, хохоча, на лестницу. Туда Юнги не пошёл, а вернулся в ординаторскую, с ужасом обнаружив, что девушки на диване там нет. Комната пуста, окно разбито и пару окровавленных осколков валяется по всему полу. А вместе с ними — музыкальная шкатулка с фигуркой брюнетки на маленькой металлической ножке. Фигурка подняла руки и кричала, мелодия была натянутой, скрипучей, кривой, пока не оборвалась, погружая Юнги и его разум в вязкую, пугающую тишину…