Море умеет хранить тайны

— Мерзкий пират.       Сейшу уже не плачет, не всхлипывает, но теперь ужасно болит голова, словно что-то скребется наружу под черепной коробкой, и заложен нос, делая его голос приглушённым и гнусным. — Не такой уж я мерзкий, — хмыкает Коконой, наконец, убирая нож обратно в сапог. — Можешь прыгать, я ведь слово дал.       Вокруг уже смеркается, сгущаются темно-серые облака, а от воды по коже пробегает леденящий холодок. Порт остался пятном на горизонте, башни крепости почти неразличимы, сливаются воедино. И Сейшу глядит на него с замирающим сердцем. Он опускает уставшие от гребли руки, и дышит наконец-то ровнее, ведь больше ничего не давит на шею и плечи. Отползает к уголку шлюпки, прижимая колени к груди, ему хочется выдержать дистанцию, как можно дальше от пирата, ведь все время пока они плыли, он сидел практически у него на коленях, борясь со смущением и неудобствами. — Сейчас стемнеет, вообще до берега не доплывешь, — напоминает Коко, оглядываясь на садящееся солнце, и трясёт компасом в скованной руке, следом наблюдая за его стрелкой. — Знаю, — бурчит Сейшу, накрывая замерзающие пальцы на ногах рваным подолом платья.       Почему-то возвращаться пока не хочется, как только парень вспоминает эмоции отца и сестры, с которыми они его провожали в новое плавание, появляется желание нырнуть в воду и обратно не выплывать. — Ты меня обманул, — не с нотками упрёка, скорее обиженно, говорит Сейшу, устремив опустошенный взгляд на водяную гладь. — Совсем немного, — без чувства вины и угрызений совести, смеётся Коко. — И осквернил мою честь перед родными. — Ой, хватит тебе, — Сейшу не понимает, что из всего произошедшего так веселит Хаджиме. — Будь у меня такое красивое белье, я бы с гордостью показывал его каждому встречному, клянусь.       Сейшу прячет снова краснеющее лицо в сгибе локтя, превращаясь в маленький потрёпанный комочек, забившийся в углу шлюпки. От незначительных порывов предосеннего ветра её слегка качает, и шум мелких волн неподалёку завораживает, перебиваясь лишь звоном цепей на кандалах, заковавших руки Хаджиме. Тот безуспешно пытается разогнуть звенья, вытащить кисти из железных браслетов, свернув пальцы в неестественное положение, и злится, когда все попытки оказываются тщетными.       Изредка, отрываясь от своего занятия, пока солнце ещё не село, Коко поглядывает на свернувшегося в клубок блондина, хмыкая каким-то своим мыслям. Без осуждений. Просто удивляется тому факту, что в столетие рассвета разбойничества и пиратства смог повстречать настолько наивного мальчишку. Любой другой понял бы ещё на палубе Конкорда, когда Коко попросил скинуть его вслед за ним, что затея придумана не просто так, что Хаджиме ещё в тот момент продумал выбраться с острова на губернаторском судне, которое приплыло за Сейшу словно в такт его предположениям, и что героическое спасение его от пиратов на самом деле сделало из Инуи бесплатный билет в порт. Но Сейшу — не «любой другой», он не понял, он поверил. Взял и доверился первому встречному пирату.       К его сожалению, Коконой не знает слова «извини». И не скажет: «Я не хотел тебя обидеть», добавив «пупсик» или «сладкий» в своей манере. Потому что он хотел. Сделал это сознательно. — Мёрзнешь? — вместо сострадательной речи, спрашивает Хаджиме.       Сейшу кивает, не поднимая лица из сгиба локтя. — Мне надо плыть дальше, — говорит Коко, снова беря в ладонь компас. — Ночью на воде в шлюпке не безопасно.       Он ещё раз сверяется с компасом и солнцем, определяя дальнейший курс плавания, как учили штурманы в детстве на корабле. Аккуратно поворачивается спиной к блондину, беря в руки вёсла, благо цепь на кандалах своей длиной позволяет соблюдать нужное расстояние и принять удобное положение для гребли. То, что он сейчас отплывет ещё дальше от порта — это сугубо проблемы Сейшу. Он давал ему возможность уйти, но тот ею не воспользовался.       Инуи поднимает голову, испугавшись, когда слышит шлепок от ударов узкой лопаты весла о воду. Понимает, что шлюпка вновь пришла в движение, только теперь незначительно меняет курс вправо, на восток, в противоположную сторону от садящегося солнца.       Сейшу это пугает. Шлюпка плывёт под управлением Коконоя стремительно, его физическая сила во много превосходит возможности Сейшу — заметно именно по скорости движения. Спрыгнуть прямо на ходу? Инуи боязливо поджимает губы, оглядываясь через деревянный борт на воду. В воде будет ещё холоднее, а Коко настолько эгоистичен в своих действиях, что его абсолютно не заботит пассажир, которому явно не в одну с ним сторону.       В смеси страха и неведения перед ближайшим будущим рождаются не менее пугающие мысли.       За последние несколько дней Сейшу уже достаточно пережил и слишком много увидел. Слишком много, чтобы научиться и последовать дурному примеру.       Они одни в море.       Этого никто не увидит и не узнает.       Он ведь не умеет плавать, Сейшу, а у тебя будет шлюпка и ты сможешь вернуться домой, даже не намочившись в соленой холодной воде.       Вес его тела небольшой. Равновесие шлюпки не колеблется от его осторожных шагов, и Хаджиме не замечает, что блондин тихо подкрадывается к нему сзади, с застывшими леденящими эмоциями в глазах. Сейшу не верит самому себе. Не верит тому, что собирается сделать, но, вопреки мыслям, резко подхватывает сидящего к нему спиной Хаджиме за талию, в попытке поднять с места и выбросить в воду.       Жаль, что свои силы Сейшу рассчитал не так тщательно, как дальнейшие действия после избавления от пирата. От резкого рывка лодка наклоняется в соответствующую сторону, и Сейшу издаёт сдавленный писк, а у Коко от шока широко раскрываются веки. Чужие хрупкие руки сжимают талию намертво, будь Сейшу чуть сильнее, вполне мог бы претендовать на то, чтобы ломать рёбра стальными объятиями. Тонкие пальцы впиваются кожу под блузкой словно иглы, Хаджиме хмурит брови от внезапной, но терпимой боли, быстро перехватывая обстановку на себя и дергаясь в противоположную сторону, чтобы предотвратить опрокидывание шлюпки, а их обоих — уберечь от падения за борт. — Ты осмелел там?!       Когда они оба падают на деревянное дно лодки, Сейшу оказывается наполовину прижатым книзу чужим телом, и с громким всхлипом смиряется с провалом своего плана. — Ты меня выбросить хотел?! — у Коко руки скованы, полноценно подтянуться и сесть он не может, а Сейшу сжимающих объятий не прекращает, боясь, что если мужчина сможет повернуться к нему лицом, то он рискнёт красотой своего.       Настолько смелых людей Хаджиме, кажется, в жизни не видел. Чтобы хрупкий мальчишка, выросший буквально во дворце, спящий, вероятно, только на трёх пуховых перинах, кинулся на пирата, две трети своих лет прожившего в сражениях? Смелость его объясняется горьким отчаянием. — Отпусти, — приказом просит Коко, локтями надавливая на напряженные предплечья блондина. — Нет, — звучит внизу, за спиной, не позволив усомниться в решительности. — Верни меня домой. — Тебя похищал не я, начнём с этого, — прыскает брюнет, переставая дергаться в кольце тонких рук, ложась спокойно на боку, а спиной чувствует, что Сейшу прижимается ещё теснее.       Так даже теплее, и греет не только страх и волнение, заставившее тело внезапно вспыхнуть жаром. Кончика его носа касаются темные неаккуратные пряди волос. Сейшу думал, что они должны пахнуть потом, порохом и гарью, но у них аромат морской соли и нагретого солнцем песка с того пляжа. А дышит Коко, несмотря на ситуацию, равномерно, уже успокоился, отошёл, и это вынуждает сердечко в груди биться с повышенной скоростью, отдавая ритмичные импульсы в болящую голову. — Сейчас я здесь из-за тебя, — сглотнув горечь своих мыслей, говорит Сейшу, ложась затылком на дно шлюпки, и переводя взгляд на пурпурно-серые в закатном свете солнца облака. — Если мне не изменяет память, вёсла были у тебя в руках, — Инуи прикусывает кончик языка, принимая такую формальную правду.       Сейшу чувствует, что к горлу снова подступает колючий комок слёз. Куда его теперь закинут неприятности? Он не настолько далеко от дома, как в прошлый раз, но теперь кажется, наоборот, вернуться в родной порт стало тяжелее. Можно было бы пролежать так, держа Коконоя в плену своих рук, до рассвета, и дождаться пока за ним снова не вышлют губернаторское судно, ведь отплыли они чуть больше чем на милю. Но Хаджиме, при большом желании подняться и продолжить грести, сможет сделать это вместе с ослабленным телом Инуи за спиной. Ему такое действие точно не составит труда. Видимо, у него всего одна дорога — за борт, в воду, холодную и опасную своей ночной глубиной.       Блондин вперивается глазами в посеревшую ткань блузки на спине пирата, ощущая горячую слезу, стекающую к виску, и не удерживает всхлип. — Ну, нет, — тянет Хаджиме, еле стерпевший прошлое рыдание Сейшу. — Только не плачь опять, — он дергается вновь, и парень добровольно его отпускает, позволяя сесть, и сразу же закрывая ладонями лицо, сворачивается в комочек. — Точно помрешь от обезвоживания.       Коко поворачивается к нему, наблюдая из-под нахмуренных бровей. В сумерках он выглядит ещё более беззащитным, и если бы Хаджиме умел сопереживать и испытывать сожаление, то развернул бы шлюпку обратно к порту и доставил бы его домой. Но не умеет. Учиться такому не собирается тоже.       Он и так даёт ему отличный шанс сбежать тем, что тянет время. — А мы с тобой опять сравняли счёт, — ухмыляется Коконой, звеня цепями на кандалах. — Сначала друг друга спасли, теперь — попытались друг друга убить. — Я не доплыву сейчас до дома, — невпопад всхлипывает Сейшу. — Не реви, — Коко закатывает глаза, возвращаясь к веслам.       Надо плыть дальше, времени у него мало, за губернаторским сыном скоро точно отправят судно на поиски, второй раз вот так сбежать у него вряд ли получится. — Давай так, — Коконой с улыбкой смотрит, как Сейшу прячет озябшие ноги под подолом. — Доплывешь со мной туда, куда надо мне, и шлюпка будет твоя, отправишься домой, договор? — Ты снова обманываешь, — не верит парень, стирая с глаз слёзы. — Сначала сказал, что мы друзья, а потом хотел убить. — Я не собирался тебя убивать, просто… Так было нужно, — пожимает плечом Хаджиме, подкрепляя сказанное обворожительной улыбкой, которую Сейшу замечает даже в почти опустившейся на море темноте. — А вот ты меня, кажется, всерьёз собирался утопить. И как тебе не стыдно?.. Напал со спины, а я ведь беззащитен, у меня скованы руки.       Кровь вдруг приливает к намоченным слезами щекам, а Сейшу садится ровно, между слов пирата слушая всплески воды от быстрой гребли. — Не сделай я из тебя жертву, твой отец отправил бы меня на висельницу, — с тяжелым вдохом объясняет брюнет. — А мне, знаешь, по душе носить на шее золото, а не веревку.

***

      Шлюпка причаливает к скалистому острову уже глубокой ночью, но по ярким огням, что Сейшу заметил за несколько километров, о тишине сказать было нельзя. Теперь мысль проплыть милю ночью в ледяной воде кажется ему меньшим безумством, чем причалить к берегу этого места.       Крики, свист, громкий ужасающий смех, звуки драк, металлических сабель, бьющихся друг о друга… Кажется, в этом месте не существует понятия, что ночью полагается гасить огни и спать. Хаджиме умело подплывает к пристани, просочившись между двумя огромными кораблями, оставленными у берега на якоре. Кораблей здесь больше, чем в восточном порту. Даже крон деревьев Сейшу в свете огней острова различить не смог, только мачты кораблей и высокие громадные скалы. — Что это за место? — обомлев, спрашивает он, едва удерживая равновесие, когда шлюпка пошатывается по инерции от выпрыгнувшего из неё Коконоя. — Мой второй дом, — гордо говорит Коко. — Первый — на Конкорде, естественно.       Остров не очень похож на ту небольшую деревню из рассказов Коконоя, в которой он жил до принятия пиратства и выращивал кукурузу. Хотя, Сейшу предполагает, что это место стало его домом уже после, а о своём настоящем он просто позабыл.       Его шаги по пристани и звон цепей отдаляются, вынуждая Инуи оторвать взгляд от пиратского судна, что рядом, и посмотреть вслед уходящему Хаджиме. Он даже не попрощался. Просто взял и бросил его на берегу в шлюпке. — Куда мне плыть? — кричит блондин, осторожно поднимаясь, придерживаясь замерзшими руками за деревянные борта. — Собрался плыть ночью? — цокает Коко, остановившись вполоборота. — Совсем идиот? Дождись рассвета. — Здесь? — боязливо спрашивает Сейшу, косясь на окружающие его корабли. — Вариантов у тебя мало.       Коконой закидывает скованные руки за голову, продолжая отдаляться высокомерной походкой. Он чувствует себя, как дома, понятное дело — здесь полно пиратов, только они могут так отвратительно хохотать и свистеть. — Можно пойти с тобой? — Сейшу едва не запинается о борт, когда выпрыгивает из шлюпки на пристань.       Остаться здесь одному — затея ещё безумнее, чем плыть до дома ночью, или вообще без шлюпки, или причалить сюда с пиратом. Безумнее всего, что могло произойти с ним за последние несколько дней.       Коко останавливается снова, не оборачиваясь, но почему-то улыбаясь широко, с хитрейшим блеском в глазах. Сейшу такой наивный, светлый. Он — словно белая чайка среди ворон. Хаджиме слышит неуверенные шаги за спиной. Тихие шлепки босых ног по мокрому дереву. И зачем-то вспоминает такие же шаги блондина по палубе портового судна, только громкие и бойкие, когда парень бегал из каюты в каюту в поисках питьевой воды для него. Пора сравнивать счёты. — Голоден? — спрашивает Коконой, потупив взгляд на железные браслеты на собственных запястьях.       Сейшу действительно давно ничего не ел, но сейчас кажется, что от голода он начинает терять рассудок. Этот вопрос был неожиданнее, чем нож, приставленный к его горлу несколько часов назад.       Должно быть, он выражал согласие. Коко таким образом дал добро на то, что Сейшу может пойти с ним и дождаться рассвета не на берегу в одиночестве.       Он не отвечает, тихо шмыгнув носом, но идёт следом, мимо скалы, камни с которой едва не сыпятся на голову. Здесь все кругом ветхое и разваленное. Даже небольшие постройки, виднеющиеся из-за поворота, кажется, вот-вот рухнут. Пахнет сыростью и мокрым щебнем. Так пахли каменные стены крепости в порту после ливня. Сейшу вспоминает дом. Думает о Акане, которой так и не решился посмотреть в глаза, когда отплывал от берега в одной шлюпке с пиратом. От этих мыслей колет и жжет в груди, но в глазах, опустошённых, высохших и уставших, слёзы не появляются.       Сейшу с трудом переставляет ноги, затёкшие и побитые о все неровные острые преграды, но старается идти быстрее, чтобы поспевать за Коконоем, тихо поющим навязчивую песню про море, Рай и Ад.       Кажется, Коконой о его присутствии снова позабыл. Он сворачивает снова, между постройками, светящимися от огней в мутных стеклянных лампах. Пиратов вокруг неприлично много, что заставляет Сейшу едва ли не хвататься за руку к уже знакомому, к которому уже привык за количество времени, что они провели вместе. Страх рядом с Хаджиме пропадает так же быстро, как и появляется. Несколько часов назад Сейшу его страшно ненавидел, желая смерти, и даже попытался выбросить за борт, прекрасно понимая, что тот пойдёт ко дну. Но теперь снова, навострив слух, вслушивается в его голос, опять кажущийся мягким и приятным, и в песню, что Коко напевает с воодушевляющим вдохновением.       Пираты озираются на них обоих с насмешкой, жадно и любопытно разглядывая рваное грязное платье на Сейшу, от чего внутри все сворачивается и покрывается инеем, настолько становится не по себе. — Сюда, — Коконой сворачивает вправо, в затемнённую часть небольшого поселения.       Проходит ещё дальше, практически в самый конец узкой улочки, а Сейшу в этой темноте все же не сдерживается, пальчиками зацепив край его блузки под многозначительный хмык Коконоя.       Хаджиме толкает ветхую дверь ногой, от чего та, едва удерживается, чтобы не слететь со ржавых петель и не развалиться. — Коко пришёл! — громко оповещает он, а Сейшу немного теряется, потому что его прозвища не запомнил, и не понял, что сейчас Хаджиме обозначил себя.       Помещение выглядит мёртвым. Именно так. Кажется, что тут просто никто не живет, но в углу зажжена тусклая свеча, накрытая стеклянной банкой, а в противоположном, спустя несколько секунд, — слышится хриплый кашель. Повсюду паутина, в центре комнатки — ветхий деревянный стол, с мутными грязными бутылками на нем, и рядом табурет без одной ножки. — Коко? — сквозь кашель, переспрашивает заспанный мужской голос. — Сколько зим прошло? — Три, — не задумываясь, отвечает Хаджиме, проходя дальше.       Он цепляет со стола одну из бутылок, разбалтывая на её донышке темную жидкость, и, не морщась и не брезгуя, отпивает. Сейшу кривит губы.       Блондин, наконец, замечает постороннее движение в сумраке, видя обладателя жилья и голоса. Невысокий мужчина, с бородой. Как в книге описывалось, вместо одной ноги у него деревянная тросточка, от колена. — Я уж думал, что ты сдох, — хрипло смеётся мужчина, подойдя ближе, и шлёпнув Хаджиме по плечу.       И он, кажется, тоже не замечает присутствия Сейшу. Инуи начинает чувствовать себя призраком, хотя в своей рваной ночной рубашке уже на него и похож. — Чуть не сдох, — с таким же хмыком исправляет Коко. — Опять высадили на остров, а Сейшу меня спас.       Брюнет кивает в его сторону, и мужчина наконец замечает, кивая тоже, и снова захлебываясь кашлем, а Сейшу, по всем правилам этикета, отдаёт ему сдержанный поклон. — Так что, присмотри за ним, — не дожидаясь расспросов о происшествии и бунте, говорит Хаджиме. — А я пойду придумаю, как избавиться от цепей, и найду что-нибудь поесть.       Он со стуком ставит бутылку на стол и стремительно уходит обратно на улицу, оставив Сейшу наедине с мужчиной, в ветхом доме и постепенно возвращающемся страхе. Он сдерживается, чтобы не броситься вслед за ним, но оглядывается на мужчину, поджимая дрожащие губы, а тот только громче смеётся: — Не бойся, малец, присаживайся. Налить тебе ром?       Сейшу вежливо отказывается, слушаясь, отметая попытки сбежать из избушки, проходит дальше и садится на скрипучую деревянную лавочку. — Вы отец Хаджиме? — осторожно спрашивает он, пытаясь разглядеть черты лица мужчины в тусклом свете огня.       Тот стучит деревянным протезом ноги по полу, закрывая за Коконоем дверь, и отчего-то без злости, хрипло и удивлённо тянет «о-о-о». — Какой же я ему отец? — он проходит мимо, садясь рядом, и вынуждая Сейшу съёжиться невольно, отодвинувшись совсем на край. — Ты посмотри на него! Волосы чернющие, высокий, бледный, а глазища какие! Японец голубых кровей.       Сейшу не понимает его, но от доброго смеха старика ему самому вдруг хочется улыбаться. Это место — дом. Хоть и ветхий, разваленный и шаткий, но атмосфера в нем теплее, чем в родном порту, где Сейшу родился, вырос, и который никогда не покидал. — Как-то мы грабили торговое судно, давно было… — отдаётся воспоминаниям старый пират, и блондин обретает заинтересованность, в надежде отвлечься от событий хотя бы историей. — Прямо из Японского моря плыло! Я нашёл его в бочке от рома, вот такого ещё, — мужчина рукой показывает примерно метр от пола. — Представляешь? Хитрый какой, пробка серая, додумался спрятаться в ней, чтобы его ко дну не пустили вместе с судном, а забрали, как награбленное.       Сейшу вскидывает светлые брови. Не похоже, что мужчина врет, потому что рассказывает историю, кажется, не парню, а просто вспоминает вслух, кхекает, хрипя, и потирает колено, переходящее в деревянную трость. — Потом он стал жить в деревне? — Инуи вдруг вспоминает рассказ самого Хаджиме о своей жизни. — А невеста его где?       Мужчина поворачивает к нему голову, совсем не понимая, о чем Сейшу говорит. — На корабле он жил, с нами, — уверяет он. — И невесты никакой у него не было. Всю жизнь плавал, до сих пор вот на сушу раз в несколько зим сходит, черт морской.       Это было ожидаемо, но внутри все равно что-то маленькое разлилось грязной ледяной водой. Хаджиме и здесь соврал. Только в этом случае зачем, Сейшу понять не может. Тревожно теребит пальчиками подол ночной рубашки, тяжело вздыхая. — Как он на этот раз с острова выбрался-то? — сам с собой продолжает мужчина. — Небось опять к лайнеру прицепился под видом пропавшего пассажира.       Инуи хмуро изучает неровную поверхность пола, понимая, что история про героически построенный плот тоже оказалась неправдой. Хаджиме Коконой — редкий лжец. Таких стороной обходить надо, а не слушать с придыханием, не оставаться с ними рядом даже не минуты. У Сейшу уставшие и болящие мышцы на руках напрягаются, от сжавшихся в гневе кулаков. Нельзя было Коконоя слушать, доверчиво сходя с ним на берег, наверняка он снова пытается запутать и заманить в какую-нибудь ловушку, из которой Сейшу живым не выбраться точно.       Дальше быть наивным и глупым он больше не намерен. Пора возвращаться домой.       Сейшу вылетает из деревянного домика, забыв попрощаться с добрым стариком и поблагодарить за гостеприимство. Во рту сушит, в груди сильно бьется сердце, но идти по той тёмной улочке уже не страшно. И мысль плыть домой ночью больше не кажется абсурдной и нереальной.       За то время, что Сейшу провёл в тишине, вдали от поселения пиратов, здесь ни капли не утихло. Компании шумят, веселятся, пьют и дерутся между собой, пьяно толкаясь и нелепо сваливаясь на землю. Сейшу пробегает мимо так быстро, будто бы за ним гонится стая голодных зверей. На самом же деле, боится быть замеченным и пойманным, только не зверьми, а кем-то в разы ужаснее. Подол путается между ногами, мешая скорости, а Сейшу морщится и шипит, когда наступает стеклышки от разбитых бутылок, ощутимо впаивающиеся в кожу.       Они так много раз сворачивали в разных направлениях, идя сюда от пристани, что сейчас Сейшу сбился. Он видит ту огромную скалу, когда поднимает голову вверх, но выхода к ней среди десятков построек найти не может. И когда они шли сюда, под ногами не было луж, а сейчас Сейшу замедляет бег, плавно переходя на осторожные шаги, когда чувствует холодную воду внизу. Кажется, это другая часть острова, здесь уже тише, но все же есть жизнь.       Сейшу слышит звон бутылок и смех из-за следующего поворота за скалу. Переступает по маленьким островкам суши аккуратно, стараясь не лезть в воду, чтобы ненароком не простыть, ведь и так уже рискует получить воспаление лёгких, потому что по-прежнему слишком замёрз, несмотря на неожиданную пробежку. И на очередном выступе суши не удерживается, глупо поскальзываясь и падая в глубокую лужу.       Слишком глубокую.       Сейшу скрывает в ней с головой, вынуждая мгновенно вынырнуть, чтобы вдохнуть воздуха, и сплюнуть отвратительную грязную воду. Он чувствует себя брошенным птенцом. Только из родительского гнезда выпал не сам. Его нагло вырвали свирепые хищные птицы, вцепившись когтями в ещё неоперённое хрупкое тельце. Снова хочется разрыдаться, а по мокрой коже сразу пробегает холодок.       Дальше он идёт медленнее, наконец, зайдя за поворот, и замирает окончательно, услышав откуда-то справа знакомый низкий голос. — Сейшу?       Он не хочет даже оборачиваться, сразу же поняв, кому этот голос принадлежит. — Ты чего здесь носишься?       Коко приближается, что слышно по звукам, а Сейшу, похоже, врос ногами в землю, хотя стоило бы бежать дальше, и ещё быстрее, чем прежде. — Но! Раз ты здесь, то пойдём со мной, — голос Хаджиме кажется веселым, а на плече уже чувствуется его рука, освобожденная от оков. — Пытался стащить тебе что-нибудь из нашего… — он с секунду медлит, подбирая правильное слово. — Заведения. Но хорошо, что ты пришёл сам, нести не придётся.       Парню не хочется смотреть Коконою в лицо. Хочется только сбежать и вернуться домой. Туда, где его никто никогда не обманывал и не использовал, где никто не причинял вреда. — Идём, — Коко тянет его, зацепив за предплечье. — Кок здесь славный малый, построишь ему глазки и он точно чем-нибудь угостит. — Не разговаривай со мной, — твёрдо процеживает Сейшу, одергивая руку. — Ты всегда лжешь, теперь я об этом знаю.       Коко щурится, пристально оглядывая мокрого с ног до головы парня, и понимая, что к чему. — Может быть, — соглашается он. — Но сейчас я предлагаю тебе не меня слушать, а пойти поесть.       До рассвета ещё точно несколько часов, нужно успеть найти выход к той пристани и шлюпки, а помощи Коконоя Сейшу больше просить не собирается, и слушать его советы, рассказы и прочее — тем более. Он игнорирует его предложение, вновь срываясь с места, пробегая мимо ещё нескольких построек и сворачивая за одной из них.       Не важно уже, как на такой глупый побег отреагирует Хаджиме, возможно, просто покрутит пальцем у виска, забыв про встречу с ним и вернувшись в их заведение, чтобы продолжить распивать ром с такими же гадкими пиратами, как и он сам. Сейшу даже думать об этом не будет.       Но за поворотом оказывается тупик.       Ещё один такой же шумный, наполненный пиратами домик у подножья громадной скалы, преграждающей путь. В воздухе веет запахом спирта, холодом и опасностью. Сейшу нервно топчется на месте, комкая в ладони мокрый подол платья, выжимая из оного серую воду.       Он с опаской смотрит на деревянный домик, у которого наполовину нет одной стены, и видно, что внутри за столом сидят несколько мужчин в шляпах и с саблями на поясах. — Эй, потерял кого-то? — из домика выглядывает мужчина с бутылкой в руках.       Буквально в паре метров от самого Сейшу, и в свете масляной лампы над входом Инуи разглядывает хищную улыбку на его лице. — Ты ведь не пират, — не ясно, по каким признакам, понимает он, шаг за шагом приближаясь к скованному от страха блондину.       Сейшу среагировать не успевает, вскрикнув, когда сильная рука высокого мужчины хватает за ворот ночной рубашки, и тащит прямо внутрь дома, через дыру в разрушенной стене. — Смотрите, кто тут бродит, — с хохотом говорит он, привлекая внимание всех сидящих за столом пиратов. — Мокрый весь. Корабль где-то рядом затонул, зуб даю, а парниша приплыл.       Сейшу тщетно дергает ворот рубашки, пытаясь освободиться из наглых рук и пуститься бежать дальше отсюда, пристань точно не в этой стороне. От запаха рома и дыма масляных ламп, что развешены на стенах, чешется в носу. Он не слушает, о чем смеются между собой пираты, оглядывая обстановку бегло, и с силой дернувшись, освобождается из цепкой хватки, потеряв лишь лоскуток от ворота рубашки.       Он молниеносно бросается к выходу под свист и крики пиратов, и почувствовав, что сзади его снова касается поспевающий пират, срывает со стены ближайшую лампу, резко разворачиваясь на месте, и с размаху ударяя того по голове.       Разлившееся горячее масло мгновенно вспыхивает от искр, попадая на пропитанные когда-то пролившимся ромом доски. Сейшу сам своего героического порыва испугался, на несколько секунд замерев. Но того было достаточно, чтобы кто-то вновь толкнул его вглубь домика, только на этот раз силы не жалея, и не церемонясь с незваным гостем на пиратском острове. Сейшу падает на пол, от испуга и шока особо не чувствует боли в ушибленных локтях и рёбрах, а запах дыма вокруг усиливается, и парень с ужасом понимает, что от разбитой лампы загорелись стена и пол.       Огонь распространяется стремительно. Огонь — самое страшное явление когда-либо придуманное человеком. В порту пожары Сейшу видел за свои годы редко, а лампы и свечи под присмотром не оставались никогда, особенно в его родном доме. И сейчас даже воздух, с каждой секундой пропитывающийся тугим горячим паром, обжигает замерзшую холодную кожу.       Пират, которого Сейшу ударил лампой, остался лежать на входе, без чувств, а на его одежду уже заползают языки яркого пламени. Остальные, кто был здесь, в не меньшей панике, чем парень, сбегают из дома, переступая через своего товарища, совсем не собираясь поднимать его с пола и выносить из горящего здания.       Инуи закашливается, чересчур глубоко вдохнув и набрав едкого дыма в легкие, он не может выбежать в одной толпе с пиратами, слишком глупо и опасно. Ждёт, пока они все покинут дом, оставив только его и лежащего на полу бедолагу. Пламя уже проползло вверх по стене, от чего лопнула ещё одна лампа, выбрызнув горящее масло на стены, пол и стол, стоящий недалеко. Уже горит потолок, настолько быстро распространяется огонь, а Сейшу, щуря испуганные голубые глаза от жара и дыма, медленно подползает к выходу, когда на улицу выскакивает последний пират.       Тело почему-то ослабло в считанные секунды, стало ватным, неслушающимся. Сейшу пересиливает себя, поднимаясь на дрожащие ноги. До выхода пара шагов, всего несколько, и можно будет начать дышать свободно, не боясь потерять сознание от отравления дымом. Но у здания уже горит потолок. И он не крепкий. Чтобы вырваться на улицу остаётся всего шаг, который Сейшу старательно пытается ускорить, услышав сверху, над головой, сильный треск дерева.       Становится жарче, а боль уходит на второй план, оставив на первом огонь, искры, и нехарактерную для такого зарева темноту.