Море умеет хранить тайны

— Тебя ночью не было на месте. Где пропадал?       Сейшу не знает, что должен ответить назойливому Кавараги, поэтому просто пожимает плечом. Не знает он, где был. Такой вот, потерянный.       Инуи действительно чувствует себя потерянным. Он смог заснуть поздно ночью, уложившись головой на плечо Вакасы. Без остановки возвращаясь к воспоминаниям о его рассказе, Сейшу размышлял о командах и кораблях, желая узнать об этом побольше. Была ли у каждого члена команды на борту Альфы похожая биография, или свои тайны, доверенные морю?       Сейшу косится на Кавараги. Им было поручено плести сети для ловли рыбы. Сейшу не справляется, поэтому старается повторять за ним. Кавараги, в самом деле, кажется совсем крошечным, но в физической силе Инуи ему уступает точно, хоть он и не проверял, да и не хотелось бы. Сейшу видел, как Кавараги умело размахивает саблей, сбивает в бою с ног, влетая противнику в грудь плечом и корпусом или ногой. Но в повседневной жизни на корабле его незаметно. Он находится в стороне, не влезает в разговоры и споры, и практически всегда молчит, изредка что-то говоря только Сейшу. Все-таки, они делят один ночлег, и все предыдущие ночи спали рядом. Сейшу считает, что из-за этого они друг с другом близки.       У Кавараги кожа загорелая; он ведь, наверное, не провел все лето в крепости. Щеки впалые, на одной из них несколько мелких царапин. Лицо измазано сажей с пушек, как и в первую их встречу, и самого Кавараги это, похоже, ни капли не смущает. Хотя для пиратского матроса он слишком красив. Черты лица его мягче, чем у остальных. Глаза выразительные, из-за чересчур светлых ресниц воспаления более заметны. Это от недосыпа, так понимает Сейшу, потому что точно не видел, чтобы Кавараги хоть раз плакал. — Чего молчишь? — своим не по-мужски тонким голосом спрашивает Кавараги. — А… Ты ведь не понимаешь по-английски…       Сейшу путается пальцами в сетях, когда он начинает спрашивать жестами. Сначала показывает пальцем на него, что-то добавляя отрывистыми фразами, затем показывает вниз, якобы под палубу, где организован ночлег. Потом ставит руками крест, как бы показывая, что Сейшу внизу не было. А у Инуи глаза округляются с каждым следующим жестом и смущение сгущается сильнее. — Ну? — отчаянно выпытывает Кавараги. — Где был-то? — Всё он понимает, — ровным тоном подсказывает третий появившийся собеседник.       Испуганно обернувшись, Сейшу видит перед собой молодого матроса, вечно ошивающегося рядом с рулевым корабля. Все ещё без одного рукава. И черный огромный кот, как самый верный спутник, возникает рядом с его тонкой ногой в тяжелом мокром сапоге.       Чифую выглядит серьезным. Взглядом загоняет Инуи в угол, и Сейшу помнит о том, как глупо перед ним выдал себя. — Я сам слышал, как он разговаривал на нашем, — Чифую склоняется перед ним, обжигающе изумрудными глазами заглядывая в испуганные глаза Сейшу. — Кто ты такой?       В глаза смотреть ему невыносимо. Чифую не выглядит крупным, грозным и агрессивным, но прямолинейностью и напором пугает так, что у Инуи холодеет тело. Он отводит взгляд, бегая им по палубе, между незнакомыми и не изученными лицами выискивая те, к которым можно было убежать за помощью. Коконоя поблизости не видно; как бы Сейшу не всматривался в толпу, не замечает. Он переводит загнанный взгляд обратно в глаза Чифую, а затем в пол. Отмалчиваться не поможет, но хотя бы некоторое время скоротать так можно. — Чего пристали?       Знакомый, ровный и спокойный голос Вакасы вынуждает вздрогнуть. — Чифую, — Вакаса остановился позади Мацуно, опустив голову и из-за его бесцветных волос стало почти не видно лица и глаз. — Одного рукава лишился, затеяв попытку бунта, рассчитываешь потерять второй? — И так уже помеченный, — фыркает Чифую, не с добром посмотрев на Инуи, но все-таки отходит, оставляет растерявшегося Сейшу в покое. — Бросай все, идём со мной, — говорит Вакаса, когда Чифую исчезает из виду, взяв кота и спустившись под палубу.       Сейшу и рад уйти от Кавараги и плетения сетей, все равно ничего не получалось. Он не отстает от Вакасы, поднимается вместе с ним по лестнице к носу корабля, где рулевой предоставил плавание ветру и парусам, оперевшись на борт локтями, наблюдал за линией горизонта. Чуть левее от него, точно так же за горизонтом наблюдает Коконой, которого Сейшу узнает со спины, едва поднявшись на верхнюю палубу. Услышав шаги, Хаджиме оглядывается, недовольно поморщившись, и отворачивается снова. Ни слова не сказал, — колет внутри у Сейшу. Будто вчера вечером, в домике поселения, не целовал его в щеку. — Сабля твоя где? — строго спрашивает Вакаса, а Сейшу, мигом отмерев, шарит за поясом. — Я её где-то оставил, — с сожалением сознается он, опустив глаза. — Пират, — усмехается над ним Баджи, повернувшийся через плечо. — Ладно, — вздыхает Вакаса, доставая из-за пояса саблю. — Возьми мою, потом поищешь.       Не понимая, что должен с ней делать, Сейшу сжимает рукоять тяжелой сабли в уставшей руке, рассматривает лезвие, — острое, но с мелкими рубцами, полученными в бою. — Смотри сюда, — Вакаса отвлекает его внимание, указывая на невысокий толстый столб у левого борта на носу корабля. — Сегодня будешь учиться владеть саблей.       Медленно и неуверенно Сейшу слушается его и подходит ближе к неживому сопернику. На краях столба тысячи засохших рубцов и царапин, уже потемневших, глубоких и не совсем. Видимо, он не первый такой на корабле, кому требовалась тренировка.       Но даже замахнуться не решается. Сверлит избитый столб взглядом, понимая, что за его спиной и рулевой Баджи, и Коконой, и Вакаса. Еще солнце в полдень так опаляет жаром, что голова начинает кружиться. Сейшу прищуривается, сжимает в мокрой ладони рукоять сабли и, собравшись духом, замахивается, нанося первый удар. Но сабля со звоном отскакивает, ударившись о твердое дерево боковиной, и он еле удерживает её, чтобы не улетела в сторону.       За спиной слышится хрипловатый знакомый смех, от которого щеки стыдливо покрываются румянцем. Опустив голову, Сейшу оглядывается на Вакасу, который неизменно держит между сжатыми губами самокрутку. Зачем он сюда его привёл? Посмеяться?       Пока Сейшу расстроенным взглядом гипнотизирует названного наставника, Коконой подходит к нему, просмеявшись и откашлявшись, и Инуи переживает уже не только из-за неудачи. Молча позволяет Коконою сжать свою руку за запястье и выдернуть из напряженной ладони рукоять сабли. Хаджиме замахивается, точно так же как он сам несколько мгновений назад, и сабля с характерным звуком входит в столб почти на всю ширину лезвия. — Видел, как надо? — спрашивает Баджи, пронаблюдавший за всей картиной, и Сейшу кивает, не руководя собой. — Теперь повтори. — Пусть сначала попробует вытащить, — вновь смеется Коконой, отходя к борту и опираясь на него спиной. — Боюсь, даже на это сил не хватит.       Сейшу в надежде оглядывается на Вакасу, молясь о том, чтобы он позвал его отсюда так же, как привел сюда. Но Вакаса выдыхает сладкий дым самокрутки и, развернувшись к лестнице, командует: — Идем, Кейске, выпьем ром. Коконой присмотрит.       Сгорая от стыда, Сейшу дожидается, когда Вакаса вместе с рулевым спустятся вниз. В их отсутствие Хаджиме перестает смеяться, задумчиво складывая руки на груди, и хитрыми глазами следит за парнем, ожидая дальнейших действий. Присматривает, как сказал Вакаса. А Сейшу его надзор не нужен. До мурашек стыдно и обидно одновременно. — Ты же знаешь, что я не умею, — осевшим голосом говорит Инуи. — Я не пират. — Если ты здесь, значит, пират, — не слушает его Коконой, забыв вчерашний диалог. — Тогда не смейся надо мной, — обиженно просит Сейшу, двумя руками упираясь в рукоять и с тяжелым трудом, со скрипом дерева, вытаскивает саблю, вложив в силу всю злость и обиду. — А-то что? — уголком губ улыбается Хаджиме. — Драться со мной будешь?       Драться Сейшу не хотел, но вот толкнуть его и скрыться из виду где-то в глубине души желал. — Сначала целуешь меня, а потом смеешься перед всеми, — в упрек Коконою пробурчал он, покрепче сжимая кулак на рукояти. — Что делаю? — искренне удивляется Коконой. — Ты поцеловал меня вчера, — опустив взгляд, напоминает Сейшу.       Потому что сам не забудет этого. Не хочет даже стараться забывать. — Не выдавай желаемое за действительное, сладкий, — снова с усмешкой. — Я этого не помню.       Его слова хлещут больнее всех полученных травм, пожара или пощечины, которую Хаджиме звонко оставил на его щеке вчера, о которой Сейшу до этого забыл. И когда Коконой отворачивается, посвящая себя неизменившемуся горизонту, Сейшу от злости наносит первый удар назначенной цели. Получается само по себе. Бесконтрольно. Взмах, удар, снова взмах. Крошки дерева и щепки разлетаются и падают на верхнюю палубу.       Желаемое за действительное.       В чем-то Коконой прав. Если отбросить все выдуманные факты, а оставить ранящие реальные, то ничего не остается. Сам Сейшу витал в облаках и готов был все на свете променять на объятия или сон рядом с ним. Чуть дышать не перестал, когда Хаджиме неожиданно поцеловал его в щеку. Слушая истории Вакасы о странной и потерянной любви, думал, что тоже влюбился не хуже чем в книгах и рассказах.       Это было желаемое, действительное оказалось другим.       В действительности Хаджиме Коконой встретился ему мерзавцем, таким и остается по сей день. Уму не понятно, для чего он лжет и чего добивается. Зачем становится так близко, а потом отталкивает ещё дальше?       Сейшу размахивает саблей, не слыша ударов и ничего вокруг, только чувствует запах дерева и кипящую злость. И не поверит больше. Никогда-никогда. Даже слушать ничего не станет. Хотя уже клялся себе об этом, но собственное обещание нарушил, сдавшись таким прекрасным омерзительным глазам.       Он не замечает, как Хаджиме, хмыкнув и начав насвистывать пиратский мотив, уходит с верхней палубы. В голове шумит стук сердца и в груди болит от усталости. Не замечает, как возвращается Баджи, одарив его уже не насмехающимся, а понимающим и добрым взглядом. Руки ноют, кожу ладоней обжигают появляющиеся мозоли, но удары становятся точнее, без усилий и прицеливания получается попасть в один и тот же разрез, а сабля входит гораздо глубже прежнего.       Солнце прокатилось по небосклону к западу, ниже. Вечереет. А Сейшу, казалось, не остановился бы, пока не свалился от бессилия, или пока капитан Рюгуджи, подойдя к нему с сзади, во время замаха не поймал бы руку и не остановил. — Достаточно, — хмуро говорит капитан, а Сейшу даже не оборачивается, на ногах еле стоит. — Скоро судно мне на брусья разгромишь.       Про себя Сейшу благодарит его за то, что помог закончить, потому что сам он не смог бы. Злость выплеснулась, а обида — осталась мутным и тревожащим осадком. — Хорошо получается, — хвалит капитан Рюгуджи, поправив треугольную шляпу и рассмотрев свежие отметины на столбе. — А со мной соперничать сможешь, капитан из Франции?       Сейшу почти поблагодарил и кивнул, но вовремя вспомнил, что правду о нём на корабле знают лишь несколько человек. Поэтому на пол смотрит молча и тяжело дыша, в надежде, что объявится Вакаса и спасёт его снова, не бросит в беде. — Баджи, — громче говорит Рюгуджи, и рулевой спешно оборачивается с немым вопросом в блестящих карих глазах. — Иди выпей рома. — Так я уже… — Ещё сходи. Если что тебя Чифую у штурвала заменит. Ты же его обучил? — Обучил, — сникает Баджи, но по приказу уходит с верхней палубы. — Баджи, — опять зовёт Кен, остановив рулевого почти на лестнице, и Кейске вновь оборачивается, тяжело вздохнув. — Чифую тогда много пить не давай.       Рулевой ему кивает, мол, приказ получил и понял, и уходит наконец, оставив замученного Сейшу наедине с капитаном в повиснувшей туче молчания.       Рюгуджи расслабленно, но с интересом его рассматривает. Перепачканная рубашка, жилет, кажущийся для парня большим, — висят на нем пожухлыми от времени тряпками. А волосы на солнце не отблескивают золотистым цветом, как ранее он замечал. Потускнели. И сам капитан из Франции потускнел тоже. Кен изучает его недолго. Сейшу смотрит в сторону, избегая взглядов в глаза, но не сбегает, хоть и оба они понимают, что Рюгуджи его раскусил. Кен молчит специально, давая ему фору сбежать или спрыгнуть на палубу ниже прямо отсюда, но Сейшу не двигается, смело и терпеливо ожидая участи, только худенькие пальцы нервно сжимаются в кулак. — Не бойся, Вакаса мне все объяснил.       Это и хорошо, только ответом Сейшу не находится, вяло кивнув и не подняв взгляд. — Меня бояться не надо. — Я не боюсь, — перебивает Сейшу, солгав.       Боится ведь. Прямо до дрожи, но не выдаёт этого. Не хватало ещё разреветься снова, чтобы капитан Рюгуджи увидел насколько он трус и слабак. А потом ещё… Вдруг Коконой вернётся? Снова ведь будет смеяться над ним и ехидничать, ещё больше стыдя его перед всем кораблем. — Смелый какой, — хмыкает Кен, протягивая обратно саблю, которая стала для Инуи тяжелее прежнего. — Так что, сразимся? — Да, — из последних сил кивает Сейшу.       И будь, что будет. Инуи со счета сбился, вспоминая сколько раз за последнее время его жизнь оказывалась под угрозой. Отец с сестрой, наверное, уже давно его похоронили и оплакали. А тот, за кем он следовал все время — видимо, может обойтись без него, презирает или вообще ненавидит.       Мысленно со всеми попрощавшись, Сейшу выровнялся и напрягся. Только капитан начинать бой не торопится. Даже саблю не вытаскивает из-за широкого кожаного пояса. Смеётся над ним, подходит ближе и дружески хлопает по плечу. — Не геройствуй. Я знаю, что ты не умеешь, — он вытаскивает из-за пазухи кафтана погнутую и чуть ржавую фляжку и подает её в руку Сейшу. — Держи, это вода.       Вода действительно не помешала бы. От жажды уже голова немного кружится. Сейшу хочет пить, но сдерживает себя. Не манерно это — дома его бы посчитали невеждой. — Оставь себе пока, — понимает Кен. — Мы хоть и пираты, но не изверги. Ты тут с нами уже несколько недель ошиваешься, и тебя ещё никто, кроме Вакасы, не раскусил. Но не будем пока твою легенду рушить. — А что делать? — из пересохшего горла выдавливает Инуи, крепко сжимая в руке прохладную фляжку. — Я вон… Только со столбом могу соперничать. — Научишься… — вздыхает капитан. — Многие на твоём месте были. А сейчас пойдём, уведу тебя в укромное место, отдохнёшь, чтобы никто не тронул.       Спустившись с носа на палубу в компании капитана, Сейшу устало вглядывается в заинтересованные лица. Пираты с ног до головы оглядывают его и капитана, но ни слова, ни единого шороха от них не слышно. Если бы Сейшу шел вот так один, кто-нибудь из них явно обронил бы пару фраз в его адрес, но пока рядом капитан — они могут только смотреть. Сейшу тоже на них смотрит. Бегающим мутным взглядом ищет знакомые черные глаза и волосы. Зря.       Кен ведет его ещё дальше. В хвосте корабля показывает на хлипкую лестницу, расшатанную и повидавшую время. На нижней палубе тень корабля сеет приятную прохладу, к корме и бортам приставлены ящики и бочки с продовольствиями, не боящимися влаги. Сейшу выглядывает сначала за борт — там вода вдвое ближе чем с верхней палубы, чуть больше метра до неё. Во время штормов нижняя палуба всегда заливается водой. Здесь даже соленым морем пахнет по-особенному. Потом Сейшу смотрит наверх — отсюда перила палубы превращают борт в широкий балкон. — А меня оттуда не заметят? — опасливо спрашивает он. — Нет, если сядешь ближе к стене, — Кен указывает ему на место среди ящиков и бочек. — Вон там.       Сейшу кивает и, когда капитан по той же лестнице уходит, наконец остается один. Роется в нескольких ящиках, находит для себя недоплетенную сеть и расстилает её в углу, в самой слепой зоне, откуда его не увидят с палубы. С жадностью напивается из фляжки, немного оживая. Прохлада в тени его расслабляет. Он бесшумно укладывается на приготовленное место, слушая приглушённые голоса сверху и из-за стены. Слушает шум моря, незаметные всплески воды, которую ветер сталкивает с подзором хвоста корабля. Он снова один, но сейчас от этого осознания не грустно, как было в родном порту, когда Сейшу бесконечно бродил по мрачным, холодным и каменным коридорам огромной крепости. Инуи расслабляется в одиночестве, после разговора с капитаном чувствует себя в безопасности и прикрывает глаза, совсем позволяя отдохнуть не только телу, но и мыслям.

***

      Просыпается Сейшу уже в темноте. У горизонта тускло светится тонкая полоска скрывшегося солнца, и над гладью воды легла невесомая дымка тумана. Сейшу поежился, присев на разложенных и нагретых его телом сетях. В воздухе едва уловимо пахнет гарью. Это от масляных фитилей. Огни на палубе уже погашены.       Сейшу уходить из своего убежища не торопится. Не самая хорошая мысль — пойти и разбудить всех пиратов, напившихся за ужином и мирно заснувших на своих местах. Он в темноте находит сонным взглядом фляжку с оставшейся водой и смачивает горло. Так спокойно и прохладно. Сейшу поднимает взгляд выше, рассматривая небо. Тучи низко нависают над водой, превращаясь в черные клубы дыма. Пахнет наступающей осенью.       Он крутит между уставшими пальцами крышку от фляжки, не торопясь впихивать её обратно в горлышко. Тыльной стороной ладони протирает глаза, осторожничает только на ожоге. И усаживается поудобнее, оперевшись спиной на стену и расслабившись. Сегодня ночью он будет в тишине провожать тучи с востока на запад. Но не совсем в тишине. Сейшу улавливает с палубы чьи-то шаги и приглушённые голоса.       Делать так нельзя, но Инуи уже неосознанно для себя наклоняется чуть вперед и настороженно вслушивается в голоса. — Хочешь сказать, совсем тишина? — тихо спрашивает женский голос.       Женский голос на корабле может принадлежать только одному человеку. Ведьме. Сейшу хмурится, затаив дыхание. — После того, как ты ушел с Конкорда, времени прошло много, — продолжал женский голос. — Ты должен был уже либо умереть, либо… Ты что-то от меня утаиваешь.       Сейшу видеть её не может, но ясно представляет, как она расплывается в своей хитрой улыбке, блестя золотистыми глазами. — Бьется оно, — хмуро признается второй голос. — Иногда. Но не с тобой.       А этот голос Инуи точно ни с чьим не спутает. Сейшу невесомо вдыхает побольше соленого воздуха, а от мысли, что Хаджиме по ночам гуляет по палубе с Юзухой, в груди становится неприятно и тяжело. Будто бы закричать хочется или расплакаться от несправедливости и обиды. — И с кем же оно у тебя оживает? — Не твоего ума дело, рыжая, — фыркает Хаджиме наверху.       Инуи уже жалеет, что стал невольным слушателем их диалога. Они-то поговорят и продолжат дальше скитаться по кораблю вдвоем в темноте, не зная, что просветили Сейшу свои секреты, которых он даже и не понял, на самом деле. И дальше слушать ничего не хочется, Сейшу прямо сейчас бы сбежал отсюда, но себя выдавать не хочется, — только деревянную пробку от фляжки сжимает пальцами, замерев и не решаясь её обратно в горлышко вернуть, потому что руки дрожат от прохлады и горьких чувств. — Ты либо новое проклятье обрел, либо исцеление, — игриво хихикает Юзуха.       А Сейшу испуганно вздыхает ртом, услышав о проклятье, и даже вздрагивает от этих слов. Не удерживает в трясущихся руках пробку, и зажмуривается, когда та со стуком прокатывается по полу прямо до борта. И когда чертова пробка, столкнувшись с бортом и прокрутившись на месте, замирает, — тишина становится звенящей. Сейшу прикусывает кончики пальцев, с ужасом понимая, что выдал себя. Теперь те, кто наверху, поняли, что не одни, что их секреты и тайны подслушали не только спящие волны и пропитанный солью воздух. Он ждёт, что кто-то из них спустится по шаткой лестнице к нему на нижнюю палубу, проверить и наказать незваного свидетеля, но ничего не происходит. И позже в тишине раздаются отдаляющиеся шаги.       Просто ушли. Сейшу выдыхает шумно и расслабленно, радуясь тому, что удача наконец-то ему улыбнулась, и он по собственной глупости не столкнулся с новыми неприятностями.       Он оставляет фляжку на сетях, отложив её в сторону, аккуратно привстает, выглядывает наверх. Пытается высмотреть и понять, точно ли там никого не осталось, а затем, подождав ещё немного, тихо крадется за упавшей пробкой. — А подслушивать не хорошо, — громко раздаётся со стороны лестницы, как только Сейшу показывается из своего убежища.       А Инуи, вновь неосознанно вздрогнув, замирает у борта, и смотреть ему в сторону упрекающего не нужно, он вновь по голосу узнает Коконоя. Все-таки, не избежать ему расправы за сорванный разговор. — Так и знал, что это ты, — продолжает Коконой, медленно подходя к окаменевшему парню. — Вечно ты меня преследуешь. — Я не нарочно, — бурчит Сейшу тихо. — Я здесь отдыхал. — И почему не на своем месте? — Хаджиме уже почти в шаге от него замечает во всем виноватую пробку, поднимает её и протягивает в худую напряженную ладонь Сейшу.       Инуи протянутое забирает, в темноте вглядываясь в прищуренные черные глаза пирата. Он бы многое отдал за то, чтобы эти глаза смотрели не с презрением, а с нежностью, с добротой, и только так, или бы не смотрели на него вовсе. Но Сейшу уже не надеется на чудеса, их не бывает. — Мне капитан Рюгуджи позволил здесь, — быстро проговаривает он, возвращается в свое убежище, не замечая, что Хаджиме идет следом.       В голосе Коконоя злости и сердитости не слышно, он всегда общается с Сейшу так, будто смеется и забавится над несчастным парнем, как прохожие над обезьянками в порту. Сейшу слышит, как он подходит ближе. Присаживается перед сетями, наивно оставаясь к нему спиной, нащупывает фляжку, наконец возвращая пробку на место. И в следующую секунду падает вперед, толкнутый чужим тяжелым сапогом, рефлекторно вытянув руки, чтобы не удариться лицом о сети и пол.       Сейшу мгновенно оборачивается на пнувшего его Коконоя, оставаясь сидеть внизу, опираясь на вытянутые руки. Хаджиме самодовольно возвышается над ним, просунув руки в карманы широких пиратских брюк. И ведь сейчас он ничего ему не сделал. — Думаешь, если водишься с капитаном, значит все дозволено? — Уж куда лучше, чем с тобой водиться, — шипит в ответ Сейшу, собираясь подняться и наконец дать Коконою отпор, насколько может, но Хаджиме присаживается напротив, толкнув ладонью в грудь, и встать не позволяет. — Чего тебе нужно?       Коконой не отвечает, пропустив мимо его вопрос, изучает нахмурившееся и рассерженное лицо со шрамом напротив себя, ладонью с перстнями прикасаясь к собственной груди. Словно что-то внутри заболело внезапно. Свелось судорогой. — Капитан Рюгуджи ко мне добр, и Вакаса тоже, — тихо говорит Сейшу. — И не обманули ни разу.       Уж лучше сейчас разбудить всю команду и поднять шум, чем в тишине дожидаться дальнейших действий Коконоя. Сейшу цепляется за ближайшую бочку рукой, снова намереваясь подняться. — Сиди, — шипит Коконой, толчком возвращая его на место перед собой. — Я не хочу с тобой разговаривать, — с обидой заключает Сейшу, надеясь в разговоре поставить точку, но Хаджиме толкает его снова, укладывая спиной на сети, и нависает сверху, окончательно прижав его телом к полу, и выходит только неловко ойкнуть, уперевшись уставшими руками в грудь пирата. — И не разговаривай, — полушёпотом произносит Хаджиме, оставляя теплое живое дыхание на щеке.       Чувствуя на коже мягкие чужие губы, Сейшу широко распахивает глаза, сильнее уперевшись руками в грудь Коконою. Он так уже делал, потом посмеялся над ним и сказал, что ничего не было. Каким манящим не казалось бы желаемое, Сейшу после не хочет, чтобы обида обожгла в груди опять. Но сил в руках не хватает, чтобы оттолкнуть, — или тело не позволяет больше усилий приложить. Сейшу зажмуривается, тихо что-то промычав, отворачивается и вертится в разные стороны, не позволяя больше губам коснуться его щек. Так бессмысленно и наивно, потому что стоит Хаджиме грубой ладонью сжать его подбородок и остановить сопротивление, Сейшу замирает, не открывая глаз. А горячие мягкие губы касаются его собственных. С нежностью, которую он желал видеть в глазах цвета безлунной ночи. Осторожно и мягко, медленно. В горле что-то сжимается и давит от того, как сильно Сейшу этого хочет и не хочет одновременно.       Хаджиме отпускает его, держа себя сверху на вытянутой руке, и Сейшу, медленно открыв глаза, обеспокоено рассматривает его бледное лицо, которое врознь с поцелуем и горячими губами живым не кажется. Взяв его ладонь в свою, Коконой прижимает руку парня к собственной груди, и проклятое сердце внутри колотится с такой силой, что в ночной тишине его возможно услышать даже не прижимаясь ухом. — Чувствуешь? — шепчет Хаджиме, а Сейшу загипнотизировано кивает. — Хаджиме, ты… — онемевшими губами пытается произнести Сейшу. — Поцеловал тебя, — заканчивает за него Коконой.       Желаемое это, или на этот раз действительное, Сейшу не понимает, но Хаджиме вновь наклоняется ниже, больше сопротивления не встречая, а сердце в груди расходится новыми раскатами жизни. Инуи неумело прижимается губами к чужим, тянется навстречу, хотя теснее уже некуда. Сейшу шумно вдыхает носом, наполняя легкие влажным воздухом, от груди Коконоя убирает ладонь и осторожно касается обеими руками его лица. Сам не позволяет прекращать и отстраняться. Хаджиме невесомо гладит его шею и грудь, спрятанную под жилетом и рубашкой, оставляет прохладные касания своих рук. Тепло и влажно целует податливые искусанные губы и прижимается теснее всем телом, вынуждая Сейшу слегка задрожать под ним. У Инуи от откровенности и неизведанных ощущений губы и руки немеют. Он внутренней стороной дрожащих ног трется о чужой торс, крепче обхватывая Хаджиме.       Если это желаемое, воплощенное в жизнь или являющееся Сейшу самым реалистичным сном, то оно в разы ярче, чем он когда-либо мог представить. А если действительное, то пусть оно, пожалуйста, не прекращается.       У Хаджиме губы с древесным и острым привкусом рома, а пьянеет от него Сейшу, неторопливо собирая остатки губами и кончиком языка. Выпускает его лицо из ладоней, сквозь полуприкрытые веки рассматривая Коконоя опять, когда он, медленно и бесшумно расстегивает первые пуговицы на его жилете. Сейшу сжимается в предвкушении, а щеки обжигает румянец смущения. — Не бойся, — шепчет Хаджиме, жаркими губами прижавшись к коже на шее. — Никто не узнает, если не будем шуметь.       Сейшу кивает в темноте, больно укусив губу изнутри. Хочется закрыть глаза и переждать все это, не видя, но Сейшу не может почему-то, скованно наблюдая за тем, как Хаджиме заканчивает с жилетом, распахивая его. Слегка надавливает ладонью на впалый напряженный живот, массируя и поднимаясь повыше, а затем обратно. Наощупь находит мелкие пуговицы на измятой рубашке, медленно вынимая каждую из петель. — Хаджиме, — дрожащим шепотом останавливает Сейшу, коснувшись ладонью его лица, приподнимается и выдыхает почти в губы: — Я влюблен в тебя.       И целует сам, не смущаясь.       Потому что чувствует это. Потому что Вакаса о такой любви рассказывал вчерашней ночью, и молчать о чувствах не хочется. Вдруг потом станет поздно, или Хаджиме по каким-то причинам не догадается, что Сейшу с ним так открыт и откровенен из побуждений сердца, а не голого желания. Или с рассветом Коконой снова скажет, что ничего не помнит и всего этого с ними не происходило, спрячется за плотной вуалью непонимания и обижающих усмешек.       Только Хаджиме от услышанного будто замерзает и каменеет. Даже губами не шевелит, пока Сейшу отрывисто оставляет на них новые поцелуи. Руку убирает от рубашки и пуговиц, так и не расстегнув их до конца, оголив у Сейшу только часть худого живота. Замирает, почти не дыша. От этих еле слышных слов сердце в груди у пирата готово разорваться на крошечные лоскутки плоти, и биение его не успокаивающее, не говорит о том, что он в присуждённом проклятьем месте, — шумное грохотание сердца расстилает внутри пелену боли, до потемнения в глазах.       Он осторожно и неторопливо, без резких движений, сползает с парня, укладываясь рядом, а Сейшу не перестаёт разносить в груди болезненные импульсы, — повернувшись к нему и придерживая себя рукой повыше, целует бледные щёки неумелыми дрожащими губами. Гладит запутанные чёрные пряди волос, плечи, сквозь собственное шумное дыхание слышит грохот за чужими рёбрами. — Ты проклятье, — еле слышно говорит Коконой, когда Сейшу отпускает его, полностью садясь, и сам расстегивает оставшиеся пуговицы на рубашке. — Чего? — замирает Инуи, настороженно выслушивается в его шёпот.       Коконой глаза закрывает, вслепую хватаясь за парня и притягивая к себе, укладывает его рядом. Сейшу так и остаётся в полностью расстёгнутой рубашке. Покорно лежит рядом, дышит ртом, искусанными и исцелованными губами хватая терпкий воздух. — Не исцеление, — договаривает Коконой. — Сам же слышал, не придуривайся. — Ты правда можешь умереть без своего корабля? — озвучивает Сейшу ещё одну часть диалога с ведьмой. — Умру там, где сердце не будет биться, а оживает оно только на борту Конкорда, — приоткрыв глаза, поясняет Хаджиме. — И с тобой… Почему-то. — Мы найдём твой корабль, Хаджиме, — сбившимся голосом обещает Сейшу. — Я не хочу, чтобы ты…       Договорить Сейшу не успевает, и голоса своего собственного не слышит из-за оглушающего грохота с противоположной стороны корабля. Мир словно содрогнулся, Сейшу едва успел от испуга вцепится в предплечье Хаджиме обеими руками, а со стороны борта в спину ударили крупные брызги холодной волны воды. — Снаряд, — вмиг понимает Хаджиме, подскочив.       И следом свистом в ушах воздух разрезает ещё один, пролетевший мимо корабля, со стремительной силой рухнув в воду. Сейшу наспех застегивает рубашку и жилет неслушающимися руками, которые дрожат теперь не от хрустальных волнующих чувств. Подскакивает вслед за Коконоем, уже забирающимся по лестнице на палубу, а сверху, с мачты, слышится возглас дозорного, объявляющий тревогу на корабле.       Сейшу поднимается наверх, держась за протянутую руку Хаджиме, и застывает, еле успевая взглядом за мелькающими в темноте силуэтами пиратов. Какими бы пьяными и спящими они не были, им минуты хватило, чтобы собраться на палубе и даже зажечь несколько огней в масляных лампах. Заразившись паникой, охватившей весь корвет, Сейшу быстро перебирает ватными ногами за Коконоем, который норовит раствориться в толпе. — Военный флот! — Фрегат, там флаг английский на мачте! — кричат успевшие рассмотреть корабль, выпустивший снаряд.       Пробравшись сквозь матросов, бегущих занять свои позиции, Сейшу следом за Хаджиме поднимается на нос корабля. И, замерев, рассматривает возвышающийся в метрах ста от Альфы военный фрегат. С флагом Англии на самой высокой мачте. Его снаряд разбил правый борт, деревянные обломки, бывшие когда-то частью корабля, разбросаны по палубе, тлеют огнём, вспыхнувшим от разбившихся ламп. А Сейшу этого не замечает будто бы, подходит к самому краю, застывшим взглядом вперившись в огромную букву «Е» под флагом Англии на мачте корабля противников.       Корабль прямо из родного порта. — Неужто по твою душу? — Хаджиме возникает из ниоткуда, вполголоса спросив прямо над ухом. — Я должен… — начинает Сейшу, оборачиваясь к нему, но тут же оказывается перебит: — Бросишь меня?       Сейшу застывает взглядом на отражающихся в черных глазах огнях. Хаджиме смотрит испытывающе, дав всего несколько секунд, чтобы подумать и ответить. — Там может быть муж моей сестры, — сбивчиво объясняет Сейшу. — Он адмирал, служит во флоте. — Ты ведь сказал, что влюблен в меня, — в разрез услышанному, говорит Хаджиме. — Коконой! — перебивает их разговор громкий крик капитана. — Чего вы там третесь? Занимайте места!       Времени на взвешивание решений не остается.       Сейшу смотрит на корабль из родного порта, на воду внизу, — здесь спрыгнуть и доплыть до них недолго, крикнуть из воды, что он живой, что нашелся, что цел и невредим. Оглядывается назад, утопая в бескрайних черных безднах в любимых глазах. И, сжавшись всем нутром, решительно сбегает с носа корабля вниз, растворяясь в кричащей грязной толпе.