Funken Radiosterne

“Сегодня никаких снов не было.” Первое, что увидели глаза цвета темной морской глади, так это белый свет, к которому уже начала возникать какая-то привычка. Вскоре этот свет загородила длинная тень, которая лишь позже прояснилась в понятную и узнаваемую фигуру все того же доктора Шнайдера-Эслебена, чей бейджик Ральф успел рассмотреть, пока сидел за столом утром прошлого дня. Лицо, стоящее напротив света, смотрело по-необычайному снисходительно и приятно, как обычно матери смотрят на своих маленьких детей в момент особой заботы и любви к ним. Хюттер, конечно, от своей семьи был далеко, да и Флориан ему — не мать, но эта теплая улыбка грела именно так, как должна греть улыбка Главного Родителя. От этого только что проснувшийся готов был вновь провалиться в сон, дабы увидеть там эту улыбку, никогда не прекращающуюся и согревающую с ног до головы, обнимающую и гладящую по голове. — Прости, что так рано тебя бужу, я забыл тебе вчера сменить повязку на голове,— наконец начав говорить, Флориан словно по колоколу ударил, вернул в нынешнее пространство-время и дал понять, что происходит. Это сразу как-то взбодрило полусонного человека, что сейчас пытался нащупать рукой очки на соседней тумбочке, но который вскоре решил, что они ему ни к чему,— иногда у самого провалы в памяти бывают, хотя в моем случае это категорически недопустимо, хе-хе. Давай, садись, я быстро все сделаю, и дальше можешь опять ложиться, если хочешь. — Честно, уже не совсем… Ва-а-ах, не совсем хочется,— протяжный и мелодичный зевок разлился рекой по всей комнате, и Хюттер, небрежно потирая слипающиеся глаза, сел на кровать и начал ждать указаний. — Ага, а зеваешь, как лев,— отшучивался хирург, доставая из шкафа нужные жидкости и марлю. Отклеить пластырь, убрать марлевую повязку, протереть физраствором, обработать спиртом вокруг, промазать зеленкой, наложить марлевую повязку, наклеить пластырь. На этот раз все было слишком быстро, а самое главное — безболезненно, так, что Ральф ничего и не заметил, и, как только ему наклеили последний кусок медицинского скотча, он вновь рухнул на перьевую подушку головой, небрежно накрылся одеялом, что-то промямлил, сжимаясь в комочек, и уснул. Второй раз Хюттер проснулся уже в тишине, темноте и без тени над головой, и, приподнявшись с матраса, он заметил, как за столом никто не сидел, зато лежал… На кровати. Под одеялом, лицом к стене и тихо посапывая. “Интересно, сколько часов в день он спит?”— задался вопросом Ральф, параллельно с этим забирая очки и медленно направляясь к выходу, думая о том, как бы половица не заскрипела лишний раз от шагов. Как только дверь с аккуратным щелчком закрылась, шаги стали чуть свободнее и громче. — Guten Morgen, mein Freund,— торжественно пропел Вольфганг, словно на какой-то утренней телепередаче, которую любят смотреть домохозяйки. Он стоял около холодильника, роясь там и пытаясь найти чего-нибудь погрызть, а на диване сидел Карл и сосредоточенно, даже напряженно перебирал кассеты с фильмами. Позже и он поздоровался, но очень бегло, увлеченный коробкой с лентами, как бы давая слово Флюру.— Как спалось? — Как обычно, в целом-то,— после опять последовал зевок, а все тело в белой широкой одежде потянулось так сильно и грациозно, как обычно потягиваются кошки на подоконнике, прежде чем спрыгнуть обратно на пол и пойти по своим кошачьим делам,— только вот… Кушать охота, у нас есть что-нибудь? — Да вот-с, смотрю и пытаюсь понять, как бы нам тут чего распределить, чтобы не подраться и не помереть с голоду,— Вольфганг обратно зарылся с головой в холодильник, позже совсем его закрыв, на отчаянном выдохе начиная искать по шкафам и тумбочкам. Все, что ему под руку ни попадалось, звенело и билось, стучало и брынькало, и казалось, будто он точно сейчас что-нибудь уронит и разобьет. — Ты бы так яро не разбрасывал все вокруг, поранишься еще,— Карл глядел то на коробку, то на своего увлекающимся поисками друга,— Ну или как минимум ты что-нибудь потеряешь. — Да что ты, у меня ни-ко-гда ничего не теряется! Зуб даю,— Выкрикнул Флюр, будто глашатай на площади, попутно хлопнув по столу, придавая ситуации все большей комичности. Однако, ему нравилось веселить людей, несмотря на всю свою внешне кажущуюся серьезность. — Не стоит, они тебе еще нужны,— шутил Ральф, садясь на диван, рядом с Карлом. Краем глаза он подсматривал, что за диски изучает его сосед, и даже стало как-то интересно, каково их содержание. Совсем сдавшись, оберлейтенант с недовольным стоном вытащил из холодильника три очередные бутылки газировки, которая уже успела настолько осточертеть, что от одного только упоминания становилось не по себе. Но, увы, что оставалось делать, особо разнообразной еды нет, ее стоит экономить, а за той металлической большой дверью… Находится невесть что. И невесть как ее открыть. Хотя там может быть все, что угодно, ибо на плане бункера за этой дверью ничего не нарисовано, будто создатель сам не хотел никому ничего рассказывать, боясь за свою шкуру… Этот бункер позже выкупил Вольфганг. Так или иначе, он не смог добиться ответов, что там, а потому просто решил забить на это дело, как говорится, огромный болт, и закупиться различной долго портящейся едой и газировкой, которую сейчас и использовали все жители убежища. Конкретно сейчас это были Карл, Ральф и Вольфганг. Эмиль вновь сидел в своей комнате, не совсем привередлив в еде, а Флориан высыпался в стационаре. — Так… Каков план на сегодня, лейтенант?— сквозь шипение бутылок, спросил Ральф, на что ему тут же указали. — Обер! Лейтенант, попрошу. Так-с, ну, мы с Карлом хотели съездить насчет труб, все-таки стоит их забрать с того места… И еще пошастать по чужим квартирам, вдруг чего нормального найдется, не пропадать же добру! — Эх, Вольфи, лишь бы это самое “добро” нам проблем не доставило,— Карл закончил с дисками, похоже, так ничего и не найдя в той коробке, а посему он решил ее отложить в специально отведенное место около телевизора. Несмотря на починенную антенну и уже нормализующееся магнитное поле, поймать телесигнал все равно не представлялось возможным — были одни лишь помехи да белый шум. — Делов-то… Счетчик Гейгера навести — и готово!— сразу узнал, можно ли трогать или нет. — Твоя правда,— далее Карл обращался к Ральфу, что все смиренно сидел, пил содовую с подсластителем и слушал лаконичный диалог,— слушай, все хотел спросить, надеюсь, ты не против выслушать? — Ах, нет, что ты,— он аж немного распереживался, думая, что дело серьезное,— а что случилось? — Ну, вообще, ничего не случилось, я хотел спросить про кое-какие штуки… Вольфганг? Тот сразу понял намек, быстро удалившись в свою комнату и практически сразу же появившись обратно с небольшим чемоданчиком, почти с таким же, какой Флюр вчера принес Хюттеру, но на этот раз там были не линзы… А небольшие наушники с микрофонами. — Их надо бы проверить, а ты же у нас радио-техник-!— особенно выделяя последнюю часть слова, вторил Карл. Он же забрал чемодан, передавая его в мягкие руки упомянутого радиотехника. — Прямо сейчас, что ли?.. — Да нет, оно не к спеху, но было бы неплохо, ну, знаешь, вдруг мы поднимемся и надо будет вам что-то срочно сообщить. И всякое такое. Заклепки на крышке чемодана щелкнули, и она отворилась, раскрывая и показывая шесть внешне ухоженных и целых головных гарнитур, парочку подписанных контейнеров с полными батарейками и нужными запчастями, на случай поломки, и инструкции, как и что использовать. По всей видимости, гарнитуры были военными, на что Хюттер протянул недоуменное “э-э-э…” и закрыл крышку чемодана, защелкнув заклепки. — Я что-нибудь придумаю. Военные средства связи — штука сложная, сложнее обычной рации, даже ежу понятно, так что… Мне нужно время. Ну, от двух дней до недели, где-то так. — Ну, хе-хе, я тебе и говорю, оно не прямо сейчас нам нужно,— Бартос смущенно замахал ладонью, словно он не хотел нагружать нового друга столь сложными задачами, но и забирать обратно чемодан он не видел смысла, раз уж Ральф согласился. Мнимо, но согласился. — А мы можем привезти тебе чего-нибудь взамен,— плавно напевал Вольфганг и глядел на мужчину в очках, который все так же пребывал в некоторой задумчивости. — Нет, не стоит, меня пока все устраивает. …Гарнитуры покоились на столе с чертежами, карандашами и циркулями, контейнеры из-под деталей пустовали, как и стеклянный ящик, в котором до этого была тетрадь со схемами. Ее перелистывали на первой попавшейся клеенке, при помощи герметичных длинных перчаток. Рядом с чертежами также находились отвертки, сварочные электроды из вольфрама, лупы и прочие приборы, что могли пригодиться в ходе починки. Провода подрезались и спаивались, старые горелые конденсаторы удалялись, а на их место приваривались новые, проводились тесты с подачей и приемом сигнала, затем записывались все изъяны, и проверка микросхем запускалась по-новой. Но такая вонь стояла от электродов, такая вонь… — Как ты вообще работаешь в таких условиях, я не представляю,— Эмилю пришлось сходить за респиратором, чтобы совсем не задохнуться от дыма и запаха плавящегося железа.— Эта дрянь ведь выветривается со временем, да? — Да-а-а… Выветривается,— Ральф говорил очень медленно: его внимание сейчас было сконцентрировано на приборах, нежели на разговорах с Эмилем. А выбрали его комнату только потому, что на улице снова шел дождь, и в гостиной сеять этот противный запах не хотелось. — У нас вроде как были тут кондиционеры, секунду,— Шульт удалился из комнаты ненадолго, и как только он вернулся, встроенные в стену машины тихо зашумели, фильтруя воздух и удаляя гарь на поверхность.— Да, так будет лучше… Ненавижу запах гари, честно говоря. — Ну, а кто ж его любит? Токсикоманы только какие-нибудь… — Да, оно очевидно, просто у меня с ним… Эм, кое-какие неприятные ассоциации, скажем так. По мере очистки воздуха, респиратор более не надобился, и теперь он лежал на полке, рядом с упаковкой бинтов и пеналом из-под кистей. ***

Безумный и внезапный визг охватил человечество, все вокруг смешалось в одну непонятную массу, без остановки грохоча и испепеляя дотла попавшееся под лучи горячего светящегося шара. Ослепляя невинных, он разрушал их тела, превращал их в воздух, а здания складывал в груду камней и битого стекла. Везде стоял дичайший шум, свист, все окна моментально снесло ударной волной, осколки впивались кому-то в кожу, а кого-то и вовсе убивали. Прошла пара минут, как оставшийся в сознании кудрявый человек, успевший скрыться за железной дверью дома, вдруг обнаружил себя на полу. Пыль из кирпичной крошки окутала все вокруг, дышать сквозь этот жар и мор было невозможно, но надо было встать. На бетонные плиты медленно капала кровь — по всей видимости, он разбил голову. — Меня сейчас вырвет… Это невыносимо…— Эмиль глубоко и редко дышал, хватаясь за первое, что под руку попадется, беспощадно пачкая и обжигая ладони, но стараясь двигаться назад, в съемную квартиру, в которой сейчас был Флориан.— Флориан… Флориан… Он был прав, что-то должно было случиться… Задыхаясь, но с горем пополам ковыляя по лестнице вверх, Шульт сталкивался по пути с оставшимися людьми, что в слезах выбегали на улицу, вытаскивая за собой тех, кто потерял сознание или пребывал в шоке. Дверь в нужную квартиру была все так же закрыта. Медленным движением руки она отворилась. На полу неподвижно лежало тело, животом вниз, оголив тем самым черную, словно глубокая и облачная ночь, обугленную, выжженную до мышц спину. Она болезненно пульсировала и кровоточила по всей пораженной поверхности, остатки одежды расплавились и смешались с выгоревшим мясом, начиная процесс сепсиса. Мелкие осколки стекла впились в угли и нетронутые части тела, оставляя неглубокие, но крайне опасные шрамы, способные ускорить гниение, а осадывающаяся пыль из потрескавшейся от ударной волны штукатурки, казалось, стала “вишенкой на торте”. На лице, повернутом в сторону входной двери, находилась отреченная, спокойная маска, присущая мертвецам. — Флориан… Флориан,— резко подскочивший адреналин вытравил весь туман из головы, принося трезвость и ясность ума. Так или иначе, движущей силой сейчас были эмоции, и Эмиль, с быстро нарастающим отчаянием, спотыкаясь и ударяясь, подбежал к своему другу,— Флориан, ты меня слышишь? Ответь мне, черт возьми, не говори мне, что ты тут сдохнуть решил! Флориан!! Пульс по рукам все еще можно было прощупать, но он был такой слабый, глухой, еле заметный, что художнику приходилось его проверять через каждые пять минут, вместе с этим аккуратно обхватывая остывающее тело и направляясь с ним ближе к выходу. Вокруг царил истинный Апокалипсис, паника, все вдруг налилось алым цветом пламени от горящих деревьев и зданий и крови, хлестающей из раненых людей, словно поломанный фонтан. Всюду лежали обгоревшие, поломанные, заваленные остатками зданий трупы, кто-то только-только агонизировал, но все, кто мог, бежали прочь из этого места. Все, кроме Эмиля, ибо он за собой медленно и обреченно тащил бессознательное тело, что пребывало в тяжелом шоковом состоянии, и искал невесть что. Безнадежность нарастала с каждой секундой, противоборствовала адреналину и появившейся из-за него храбрости, и хотелось в итоге все бросить и лечь на облученную землю, гнить вместе со своим другом, и ничего более. Как только подобная мысль зародилась в голове Шульта, так тут же она и развеялась в шуме колес и громыхающих под ними осколками и булыжниками. Понимая, что это, должно быть, последняя машина, которая куда-либо сейчас отправлялась, художник начал кричать и махать свободной рукой, что есть силы. — Сюда, сюда!! Пожалуйста, тут человек скоро умрет! Если не уже… Пара мгновений, и перед парой пострадавших оказалась открытая задняя дверь бронированной машины, спереди же сидело два человека, одного из них, кажется, уже начало тошнить от облучения. — Садитесь на заднее, как-нибудь… Боже мой, Карл, ты мне весь салон испачкаешь. — Я разве виноват? У меня и без того хроническая лучевая… Ах, блять,— голос спереди прервался на очередное выташнивание желудочных масс в какой-то непонятный пакет, затем последовала одышка, дрожь и слезы,— У меня таким образом обезвоживание за три секунды случится, тут есть что-нибудь противорвотное? — Приедем - покажу, а пока тошнись в пакет, но только в него, а не мимо, черт возьми. Задние сиденья заняли еще два человека, и машина тронулась с места.

*** — Так, одна гарнитура готова! Работает вроде как исправно… За все то время, как Ральф возился с прибором, Эмиль успел сходить в гостиную, перекусить, проводить Вольфганга с Карлом наверх и проследить за кондиционером, чтобы он продолжал чистить воздух. Да уж, проверки этих средств связи занимали действительно много времени, на циферблате уже было четыре часа дня. Самому Хюттеру казалось, будто он только проснулся минут тридцать или сорок назад, настолько он увлекся радиоприемниками. Темой радиоволн он увлекался в целом еще со средней школы, как только начались уроки физики. Ее разделы наподобие динамики, механики и энергетики его не совсем интересовали, но зато электричество, колебания и волны..! Юную душу поражал тот факт, что все вокруг есть волны: видим мы вещи за счет цветового спектра, слышим герцы, трогаем кого-то за руку и чувствуем тепловое излучение… Стоит лишь углубиться в данную стезю, как все вокруг приобретает новый смысл и новые краски. Жаль, очень жаль, что Ральф не помнил ничего, что случилось с ним после выхода из школы. Он помнил сдачу экзаменов, посещение университета и день открытых дверей, а далее… Далее пустота. Судя по возрасту, он уже действительно успел выучиться, получить образование и, наверное, найти работу, но он сам того не знал. Вернее, не помнил. Как выражался Герр Шнайдер, у Ральфа “фиксационная ретроградная амнезия”, и, хоть второй и понимал только слово “амнезия”, он все равно не имел ни малейшего представления, что же все-таки с его мозгом произошло. Скорее всего, сотрясение, но надо еще исключить кровоизлияние в мозг, и прочее-прочее-прочее… Эх, все эти медицинские нюансы немного подбешивали Хюттера, хоть хирург и пытался объяснять все “на пальцах”. Приходилось между делом читать еще и медицинскую литературу, дабы понимать хоть какие-то термины, вылетающие с непонятной периодичностью изо рта Флориана. Радиотехник, впрочем, успел почитать только вчера утром, вскоре выгнанный со стола за наведенный там беспорядок, но в его голове уложилась кое-какая информация. На столе тогда лежали статьи и выписки из медицинских журналов про группы крови, их совместимость, резус-фактор, что на что реагирует, как определяется и так далее. Должно быть, забранную вчера кровь новоприбывшего хотели проверить и проанализировать систематически. — Тебя там Флориан зовет. — Сейчас, уже иду… Эмиль все это время находился в гостиной, читал по сотый раз одни и те же журналы, что лежали на кофейном столике, забытые Карлом, но вскоре он увидел перед собой высокую, длинную и бледную фигуру, которая только что проснулась. Очевидно, этой фигурой был Флориан, на данный момент он был в одних лишь широких штанах, рубашке и тапочках, аккуратно и тихо потягивался, дабы не травмировать спину еще сильнее, и охватывал своим все равно уставшим взглядом всю комнату. Время на часах его взбодрило, вернее, если быть точным, обязанности, связанные со временем. Схватив первое попавшееся из холодильника, хирург направился к себе в кабинет, попутно вторя Эмилю, чтобы тот позвал Хюттера. По прибытию в комнату хирурга, Ральф увидел у своей кровати стойку с капельницей, что своим внушительным и хрупким видом предзнаменовала очередные двадцать минут ничегонеделания и разговоров о том о сем, а ведь он только-только увлекся приемниками!.. Впрочем, оно и верно, все равно стоит делать передышку и отвлекаться от работы, тратить время на себя, а затем вернуться к делу с новыми силами и сделать их гораздо качественнее. Разве не об этом вчера вечером сам Хюттер и говорил Флориану? Противоречиво получается. Все действия вновь походили на автоматические: отклеить пластырь, всунуть иглу в катетер, наклеить пластырь обратно, открыть вентиль капельницы, убедиться, что давление и скорость стабильные, спросить о самочувствии и записать все сказанное в изношенный планшет, на который были прицеплены уже по сто раз исписанные листы желтоватой бумаги. Ах, и вновь эти худые пальцы, что делали все, хоть и с привычкой, с какой-то обыденностью, но так элегантно, так заботливо, так или иначе аккуратно, невозможно было глаз оторвать! По крайней мере Ральфу точно. Шнайдер поймал этот взгляд на своих ладонях, но ничего на это не сказал — не столько от нежелания что-либо произносить, сколько от неловкости, обусловленного излишним вниманием. Надо было найти объект для разговора... Сместить фокус на что-то более обычное, заземлиться, так сказать. — Чем ты занимался, пока я спал, если не секрет? — М-м-м, Карл и Вольфганг дали мне одно заданьице,— И правда, помогло: взгляд Ральфа спадал с бледных ладоней по мере разговора, и Флориан начинал чувствовать себя более комфортно,— дали мне чемодан с гарнитурами, которые ну как бы внешне нормальные, но внутри черти что творится. Вот и буду сейчас сидеть с этой фигней копаться, потому что вещь действительно нужная. Эх, было бы у меня все нормально с памятью, я бы не тратил так много времени на перечитывание информации и всего вот этого вот. — Уверен, не будь у тебя потери памяти, они бы еще больше тебя загоняли, несмотря на то, что ты тут только второй день. — В плане? — Ну, я не так выразился, скорее…— Флориану пришлось отвести взгляд и собраться с мыслями, чтобы продолжить свою речь. Его сонная голова не до конца проснулась, по всей видимости.— Скорее Вольфганг бы загонял. Он так сильно рвется на поверхность, да и вообще у него в последнее время тяга к собирательству. А тут, считай, ты — стойкий к радиации. Не будь у тебя амнезии, ты бы наверняка помнил Франкфурт, и тебя бы посылали наверх так часто, как его душе вздумается. Только вот зачем нам весь этот облученный металлолом, который даже голыми руками не потрогаешь, не знаю… Должно быть, у него такое на фоне стресса. — Вполне, вполне… К слову о стойкости, вы узнали, почему на меня радиация не действует? — Там… Там все очень сложно,— было видно, как Шнайдер вновь пытался подобрать правильные слова, чтобы его собеседник понял, о чем идет речь,— ну, если говорить человеческим языком, похоже, ты какое-то время до этого уже подвергался периодическому облучению, и у твоих клеток выработалось, ну… Что-то вроде иммунитета. Надо бы еще кожную пробу взять, а то по крови мы смогли определить только это. Самое интересное, ты ведь и не помнишь, облучали тебя или нет… — Ну, может быть, рентген? — Нет, нет-нет, поверь мне, если бы тебя облучали одним только рентгеном, ты бы сухим из воды не вышел. Значит, было что-то более серьезное. Волей-неволей Хюттер задумался: сначала сотрясение, вылившееся в амнезию, теперь и радиорезистентность до кучи, откуда у него все это? Первое понятно — от удара головой, а вот второе… Радиотехники же обычно не работают с конкретно радиацией, они работают со звуковыми и электромагнитными волнами, которые способны улавливать и дарить сигналы, так откуда ему облучаться, еще и периодично? Как бы тот ни пытался вспомнить, все было тщетно. Да и нужно ли оно было сейчас, если дело уже, как говорится, сделано. Ничего не отвечая, Ральф закрыл глаза, и на дрожащем выдохе попытался расслабиться, отдаться легкому холодку, что растекался по организму из серебряной стерильной иглы. Слишком много мыслей пыталось посещать его голову, ломать ее еще больше, необходимо было выстроить какой-нибудь купол, щит над собой, и сосредоточиться на настоящем, на том, что сейчас действительно было важно для окружающих его людей и него самого. …Дело близилось к вечеру. Команда Вольфганг-Карл успешно вернулась со своей экспедиции, принеся ко входу в бункер очень-очень много резиновых и стальных труб из нержавеющей стали, сверла самой разной толщины и величины, нетронутые аккумуляторы, обгорелые книги, в которых все еще могла быть видна нужная информация, и небольшие жестяные коробки с сухпайками, которые, к счастью, не тронула радиация. Иногда очень весело было ходить по брошенным квартирам, хватать первое попавшееся, но способное пригодиться в будущем. Ну, по крайней мере Вольфганг точно радовался этому делу, а чтобы ему не было скучно, таскал с собой Карла по облученным руинам города, некогда стоявшем на нескольких реках одновременно. В них сейчас еле можно было свое отражение увидеть, а солнечный свет, которого самого по себе попадало на землю мало, уж и подавно. Смог все не уходил, пепел все никак не оседал на землю, бесконечно витая в небе, и альфа-частицы еще долго, очень долго будут травить эту территорию. Период полураспада использовавшегося в снарядах урана-235 составляет семьсот миллионов лет, как никак. Человечеству было мало Второй Мировой, опыта ядерного оружия с Японией, а потому оно решило разгромить вообще все. Часы показывали пол одиннадцатого вечера, все разместились по своим комнатам, подведя перед этим итоги прошедших суток. И, как уже оно завелось, “совой” и невольным дежурным вновь был Флориан, что сидел в своих бумагах и книгах, пока Ральф глядел на него, озаренного настольной лампой, с бледной кожей, словно призрак, и думал про себя: “Что же ты там такого пишешь без конца, нас ведь всего пятеро… Ты хирург, а не бухгалтер, освободи свою голову и иди спать”. Но наружу эти слова не могли вырваться, по непонятной самому Хюттеру причине, и он продолжал лежать, подобно кукле, неподвижно, практически не дыша, рассматривая жилистые руки, бесконечно и бесконечно что-то пишущие в журналы, книги и планшеты. Да уж, не уж то война началась из-за того, что люди получали высшее образование на протяжении восьми лет, дабы потом заполнять бумажки? Или из-за чего-то другого, радиотехник уж тем более этого не знал… Вернее, опять же, не помнил. — Может быть, ты в гостиную пойдешь? Я понимаю, ты спал днем, и поэтому сейчас не хочешь, но я вот наоборот,— Ральф на этом слове протяжно зевнул, хоть это и вышло по итогу демонстративно, вызывая некую жалость к желающему пойти в царство Морфея. — Хм… Да, ты прав, прости. Сам не знаю, почему у меня так много работы с бумагами, нас ведь тут не особо много,— Ральф немного приободрился с этих слов: не уж то он умеет читать мысли? Так или иначе, его практически сразу опять потянуло в сон.— Подожди пару минут, я все соберу и уйду. Если что-то понадобится, ты знаешь, где меня искать, не бойся обращаться. — Угу, угу…— Его сонное тело все сильнее вжималось в постель, ожидающее полной темноты и столь желанного погружения в сон. Краем уха можно было слышать шорохи листьев, щелканье ручек и — наконец — выключение лампы. Еще пару секунд комнату освещал свет гостиной, покуда дверь была открыта, но совсем скоро все вновь опустилось в кромешную тьму. Голова была такой тяжелой, так хотелось спать, да даже не просто спать, а потерять сознание на очень-очень долго. Что-то незнакомое продолжало беспокоить юную душу даже в дремоте, что как только началась фаза быстрого сна, привиделась непонятная картина…

“C’est la station de diffusion française du DGSE avec les nouvelles…”