ПЛОЩЬ (дискурсивный роман)

8. После ужина и принятия душа мы готовились ко сну. Отец лег раньше – он со смены, пусть отсыпается. Я с матерью позже, но и рано вскакивать, тоже не придется. Еще с утра увидимся. Но я с матерью остался на кухне, чтобы не мешать отцу. У нас завязался разговор, который был прерван, так и не начавшись. - Ну, как день? Ты сегодня раньше меня приехал. - Хорошо, все быстро прошло, - я смотрел прямо на нее, мельком косясь ей в глаза, хотя сам этого жутко не любил, - Обратно только ехал, народу много. - А мы тебе с отцом уже давно говорим – сдавай на права и катайся! Потом нас будешь возить. – Несмотря на вечерний час, мать пила кофе, редко отхлебывая из стеклянной кружки. - А ты хоть и с правами, а не ездишь! – Заметил я, - Очень редко, когда ты за рулем. Ну, отец, иногда. Сейчас дорого машину содержать. - Да, но права-то есть, а до остального какая мне разница. Надо – взял и поехал куда угодно. Мне совершенно не нравилась такая постановка вопроса – если сдаешь, то сдавай и пользуйся ими каждый день…. А не для того чтобы просто были и лежали на комоде. Почему я должен давать заднюю при их желаниях? Если я сам не хочу, вернее, не вижу в этом надобности, то я никак себя и не заставлю. Это все равно, что если я посмотрю на нашу стену на кухне, и буду себе под нос проговаривать, что на ней трещина и буду в это подобострастно верить, хотя это всего лишь след от синей шариковой ручки, которую мне негде было расписать. Я вновь должен сделать над собой усилие и послушаться? Нет, нет! Оно противно моей сущности, унизиться на экзамене, не сдать и ходить себе же доказывать какой ты молодец, а он негодяи последние. Черт, и вновь чувства через край! Я не могу себе позволить так общаться с родней, но что вынуждает меня? Если б у меня был второй голос, то что бы он сказал седьмому чувству? Не ослушайся старших и живи, н зная бед, так, а в чем же мое ослушание? Ты можешь бросить пить, курить, девушку, сцепление, но не можешь бросить вызов, давшим жизнь тебе. Ежечасно сталкиваешься с тем, что вызов уже они тебе кидают – и что с того? Ответить тем же – глупость! Сделать хуже – но только самому себе, не иначе. Оказаться умнее – безвыходно. Значит, нет пути мирного. Боже, я лишен надежд, а потом и не приползу на коленях, прося пощады, потому что за душонку свою дрожу осиной молодой. Гады, гады сталкивают лбами – не ведись на них. Я не смолчу завтра, но промолчу сейчас. - Да, отец ездит. А ты посмотри на Женьку – он тоже ездит. И вообще рукастый! – Мать начала приплетать родственников, которых я довольно хорошо знал всю жизнь. Да, нагляднее некуда – есть на ком отыграться. - А что мне твой Женька? Его проблемы! – Я отмахнулся. - Ну, - Мать начала перечислять плюсы – Он – человек семейный. И дом тоже есть. Я перебил ее. Обидевшись. - А я что – не семейный? Я что – абрек бородатый и горы мне равнин милее? – Сам не знаю, зачем только брякнул об этом. Всегда уважительно относился к таким народам, а тут еще взял и противопоставил их униженным во мне чувствам. Не дело это, конечно, сам знаю. - Я такого не говорила, хотя тебе есть чего и от них взять. Скажем, уважения своего рода, и вообще, быть достойным своих предков. Они этому всю жизнь посвящают. Мне уже неудобно было заворачивать на такую узкую и опасную колею. И, не потому что мать на утро ничего не вспомнит, а потому что я еще неделю в голове этот разговор буду прокручивать, виня всех кого попало. - Но, я люблю в тебе твою милую рассеянность и удивительную забывчивость. Эди, это все – твоя невнимательность. Ты вчера не потушил свет, уходя. И я сразу поняла, что это был ты – без сомнения. Но, эта рассеянность для меня мила, как новорожденный котенок с лиловым бантом, на руках юной кореянки. Твоя нерасторопность, даже на них тень бросает. Я уже не в силах был слушать этот бред. Мне становилось неловко от каждой буквы, вылетавшей из ее рта. Я, безусловно, рад и счастлив, слушать от нее такие приятные вещи, но и неловко как-то. В летах мелкого школьника я готов был потакать каждому слову и внимать с неистовой преемственностью, как сын отцу и дочь матери, не исключаю и перекрестной связи. Она любит! Да, она любит, но и эта любовь ко мне вся какая-то своя. Я бы выражал чувства по-иному. И этот свет, причем тут он!? Ну, даже если я не дома, такое тоже, случится, может – и случалось. Да, вышел я последним, а свет горит – откуда мне было знать, что я последний? В какой момент я оказался крайним? Либо это глупость, либо удивительная невнимательность, под влиянием которой я каждый раз оказываюсь на краю последнего эшелона. Значит, я либо знаю, что я не последний, либо туп настолько, что хвоста за собой не замечаю. А не в хвосте дело – эта порочная вереница тянется за каждым из нас, вот только, более глазастые вовремя обнаруживают ее и укорачивают, как длинный локон волос. А кому-то и нет дела до нее, пусть ты и ноги оттого с трудом переставляешь. Я не стану тратить жизнь на не пойми что, но и растить пороки…. А в прочем, посмотрим – может не так их и много. - Ты едешь завтра? - Да, но мы еще с утра увидимся, – я принял у мамы грязную чашку и пошел мыть ее, - Мне не прям, чтобы рано, может и отец уже проснется. У него же выходной завтра? - Да, выходной. Думаю, он дома останется. Мне завтра только вечером засветиться, потому тоже посижу с ним. Выключил кран и поставил чашку на ажурную хромированную сушилку, рядом с тарелками. Столовые приборы лежали на полотенце, я их обычно не убираю в ящик. Мать пошла в ванную, я выключил свет и украдкой пошел в комнату. Не хочу тревожить папу, хотя спит он уже давно и по обыкновению довольно крепко. Я сплю в одежде, но сегодня как-то очень душно – разденусь хотя бы по пояс. Я вообще довольно мерзлый, кровь видать, совсем не греет. Но мне не страшно от этого – плевать. С матерью сегодня спим валетом. Когда отец на ночной смене – ложимся на разных кроватях. Тот диван, на котором я лежал разу по приходу – теперь отцово ложе…. Черт, фотографии не забрал, они под подушкой остались. А по сути ладно, все равно с утра не найдет их. Да, и нет там ничего такого. Мать выключила свет и тихо пришла в комнату. Окна не зашториваем, без того слишком темно. А так, хотя бы немного света падает из окон соседней многоэтажки. А там вдалеке, в молочной бездне, сияют башни делового центра на Пресненской набережной. Их отовсюду теперь видно. Помню давно к Степанидовым ездил, к Аньке их, уже года три не общаемся. Они жили прямо через дорогу, тогда еще третье кольцо только строили. А потом и центр строить начали и метро к ним протянули, такой вот аппендикс от Киевского вокзала. А ведь там пустырь всю жизнь был, и вышки-глушилки стояли, которые словно сошли со строк из песни Галича. Интересно это проявление капитализма в архитектуре, или все с точностью наоборот? Дизайн, интегрированный в деловые нужды высших слоев общества? - Эдь, спокойной ночи! - Мать пожелала мне, легши напротив. - Спокойной, - я всегда недоговаривал, и сейчас не буду. Эдуард лежал, он четко запомнил, что последнее его положение не менялось, и он буквально застыл в позе лёжа. Он уставил глаза вверх, но вместо потолка, была какая-то зеркальная поверхность, глубиной, казавшаяся выше небесного свода. Потолок словно куда-то девался и вместо него, зияла уже совсем другая конструкция. Свое положение он затруднялся объяснить – лежать–то лежал, а теперь и как будто стоит, но плашмя. Руки по швам, как он привык засыпать, но сейчас он бодрствует, как ему казалось и все прекрасно видит. Но становилось немного ярче, не свойственно ночи с ее тьмой и сумраком. Лилово-розовая пелена обволакивала его и подобно газу, заполняла все пространство. Глядя на Эда сверху, начал вырисовываться силуэт: сначала овал лица и какие-то общие черты, дальше глаза, губы и уши, опосля появились веки с бровями, и все кончилось начертанием пастельных синяков под глазами и маленького прыщика на левой щеке. Портрет ему, естественно, кого-то напоминал, вот только кого? Всем свойственно создавать некий образ на основе многих увиденных, так что этот не обязательно должен был напрямую ассоциироваться с каким-либо конкретным лицом. Мужской персонаж, примерно его же возраста и комплекции (пусть и судя по лицу), да и вообще, многое было схожим. Тут Эду вообще показалось, что это он сам, но с добавлением каких-то досадных отличий. Эд всматривался в отражение, оно же не подавало и виду. Тут невесть откуда раздалось три коротких гудка, как на городской телефонной линии, при ожидании ответа, и видимо, не дождавшись последнего, отражение спросило. - Ну, чего? Долго молчать еще будем? Эд удивился такой наглости, но ответил. - А чего, не подождешь разве? - Время, Эдик, время! – сказало отражение. В эти же секунды, вырисовывалось остальное очертание тела – руки, худые ноги, шея, как бы приставленная к лику, и все остальное. Одежда была неразличима – однотонная роба, подобная той, что облекает сотрудников Водоканала. Наконец, “нарисовавшись”, некто сошел с поверхности зеркала. Эдуарду уже было не совсем понятно – снизошло отражение или его самого перевернуло и поставило на ноги, главное было, что теперь они стояли тет-а-тет, рядом, на расстоянии двух-трех ладоней. Он заметил, что оба они почти одного роста, Эду казалось, что все же он чуть-чуть преобладал – но до конца не понимал, чем именно. - Если молчать, это не означает, что ты за умного сойдешь. Откройся, если не боишься! – продолжал тот. Эду стало не по себе, в этот е момент уже стала надоедать эта канитель. Он спросил. - А ты, что – знаешь меня? Вот, прям так хорошо? - Знаю, сейчас не об этом. - Так я и поверил тебе… Дуралей из зазеркалья! Он не собирался обижаться, а только начал перечислять. Но делал это с чувством какого-то легкого пренебрежения и нарочитой иронией. - Ты, Эдуард, сын Аркадия. Двадцать четыре года. Родился в столице и до сих пор не чувствуешь этого. Болгар по бабке. Сам русский, беспартийный, нейтральный. Образование одиннадцать полных классов. Институт иностранных языков…. Не окончил, хотя мог бы. Бегаешь от службы, прикрывая анус справкой…. - Вот же гад! – Подумал Эд, но прерывать не стал. …. живешь с родителями, между Рязанским и Кузьминками, но мечтаешь о меньшем. Скромен, не в меру, но и это тебя не украшает. Перебиваешься случайными заработками, хотя способен и на большее. Мечешься из угла в угол, не желая преодолевать слабости – давно бы съехал и жил бы счастливо. Странная вещь, как отчетливо и ясно слышал его Эдуард – с одной стороны, это ограниченное пространство должно было создавать эффект бочки, но в то же время оно избавляло от посторонних шумов и перегудов. Эд сконцентрировался и внимал, словно на лекции у подмастерья Лифшица – выше, только самому встать за кафедру. Сложность состояла в многочисленных страхах Эда: страх перед взрослением, страх перед возмужанием и поиском своего места в обществе, а главное – паника, не дающая ногам покоя, вертящая его как хомяка в колесе, постоянно подстегивая электрическими разрядами. Да, повышенная нейронная активность тоже была во вред – это могло быть апофеозом личного нигилизма, если бы он смеялся в лицо этой боли, но он отвергал ее. Отвергал и чувство самодостаточности, обвиняя многих в бездействии, когда нужно было решать. Странник же не смолкал. - Ты потерял мелочи, не обретя самого ценного, и на этом остановился. Рано тормоза выжал! Это кстати об экзамене и правах – лишний раз напоминать не буду!! – ощерился он. - Так все, хватит! Заткнись!! – рявкнул на него Эдик. Тот замолчал, иначе бы готов был выдать не то, что всю подноготную, но и всю биографию, с первых дней жизни и до сегодня. Он, конечно же, начал обижаться не столько на правду о себе, сколько на действительность. Странно, когда тебя самого “разделывают” у тебя же на глазах, но и с таким, наверное, можно совладать. Незнакомый замолчал и вопрошающе смотрел на Эда. Тот не понимал, что от него хотят, и спросил. - Ты, кто вообще такой? Или, ты, гадина, мне и вовсе привиделся? Гадина ощерилась сероватыми зубами. Издалека казалось, что они покрыты тонкими паутинками кракелюра, как на средневековых караваджовских полотнах. Лицо его заметно покрылось легкими морщинками, скорее от избытка чувств, чем от возраста, тем более, что он был так же молод, по крайней мере, на первый взгляд. Эд же, немного покраснел от неловкости, в которую он сам себя и вогнал. - Ты, Эдуард, видимо, подумал, что я твой не родившийся брат…. - ….А я так и знал, что ты жертва абортария! – Эд, перебил его - Не перебивай меня! – тот продолжал, - Но, это не совсем так. У тебя, как ты прекрасно знаешь, конечно, есть сопутствующая кровь, но еще не время. Он придет к тебе, но в другом образе и позже. Много позже. Я же, явился вовремя. Меня зовут Фиолент Петральский. - Ну, и имя же у тебя! – Эд задумчиво почесал около носа, - Да, и фамилия-то, не хуже. - Спасибо, Эд. Не думал, что ты это так спокойно воспримешь. Вот моего отца, тоже звали Фиолентом. И деда звали Фиолент. Вот, только фамилии у всех разные. У отца – Самотлоров, а остальных я и не помню. - Почему же? И почему все у вас наоборот? – Эд изумился такой новости, воспринимавшейся, скорее, как околесица. - Память, она… Нужна, только двум поколениям – последующие будут интересоваться лишь предшествующим им звеном и не более. А почему имена у всех одинаковые – так это чтоб не путаться! Удобно же, правда? Эдуард недоверчиво переглянулся в сторону, словно кому-то в глаза, хотя знал, что никого там не было. Он очнулся и ответил отрицательно, покачав головой. - Ну, ничего – привыкнешь! Родство, оно тоже, неоспоримо, а имена – это всего лишь набор символов. Так, хоть горшком, зовись. - Фиолент, тогда зачем ты здесь? Я бы давно заехал тебе промеж глаз, да, вот что-то руки, как ватные. Фиолент ухмыльнулся – Так немудрено! Это для моей же безопасности, пока ты со мной в дискуссии, члены твои так и будут, как ты выразился “ватными”. Не беспокойся, это не навсегда, но напрямую зависит от долготы нашего разговора. - А если я вовсе не хочу с тобой разговаривать!? Какого лешего ты мне привиделся – или, это все наяву? - Ну, пока я ничего тебе говорить не стану. Пока…. В любом случае, ты, как и я в безопасности и сам себе ты тоже не навредишь. Скоро, ты сам все поймешь. Эд, взялся за горло, словно по коже холодком пробежала удавка. Он тут же одернул руку, решив, что все в порядке. Петральский сидел напротив, он скинул на землю свой зеленоватый жилет с отливом и, скрести руки, смотрел на него. Через мгновение, перевел взор на Эдика и попросил его. - Я, вот, тебе, начал рассказывать о тебе же, и дал тебе тему для размышлений. Представь, что это задание после семинара, где-нибудь…. Он задумался, - … а, ну, скажем, в твоем родном, бывшем имени Мориса Тореза. Только, то, что было там, покажется тебе вздором. Не пугайся раньше времени, но попотеть, говорю сразу, придется. Эд выдохнул и начал рассказ, мечась между темами. - Ну, знаешь – тот начал внимать Эдику, вслушиваясь в каждую фразу, - в свое оправдание мне есть что сказать. А-то ты меня только глубже закапываешь и стыдишь изо всех сил. – Эд перевел дух и продолжил. - Так, начнем с конца, - и Эдик начал с середины, - Вот, ты говоришь, квартира. Что я – купить ее не могу? Вот, у меня друг есть, Юра – ты его, видать, знаешь! – В ответ, Фиолент кивнул утвердительно. Так вот, у него в доме, на первом этаж жили соседи; потом куда-то девались, в общем, сдавать начали. Сдавали долго, какая-то пара там жила, с котом серым – я, когда приезжал к нему, лет пять назад, застал этого кота в кухонном окне, у решетки. А потом, квартиранты, похоже, съехали или еще что-то приключилось – не знаю, уж. Хозяев тоже никто не видел, но как у нас заведено – если и есть повод для стыда, то о нем узнают все. За квартиру капал долг за коммунальные платежи, и к моему последнему туда приезду, число было пятизначным…. На три начинается. Фиолент уже начал немного скучать от такого затянутого повествования и даже, хотел настырно зевнуть, но удержался. Эд, шел к концовке. -.. Во-от, а Юрка всегда присматривался к этой квартирке – в своем доме, да что там, в одном подъезде – как удобно! Тем более, что сносить их не собираются, да они и не хотят всем домом, потому перспектива очень хорошая. И потому, он долго ждет, когда ее на торги в счет долга выставят. Лицо Петральского вытянулось с легким изумлением, словно он никогда и не слышал о таких чудесах на своем веку. - Он даже матери говорил, что съехал бы туда с удовольствием. На что, она ему резонно заявляла, мол, на какие шиши ты брать ее собрался? А он ей и отвечал, встав в позицию: - Продам душу – возьму однушу! - Она же, качая головой, понимала, что на и однокомнатную конуру ему вряд ли случиться накопить, потому в серьез не воспринимала. Фиолент понял, что на этом мысль дальше развиваться не будет, и спросил Эда сам. - Эд, и что ты предлагаешь, а? К чему ты мне всю эту песню затянул? Эдуард сделал лицо, с виноватым выражением и будто это что-то лично-непристойное, осторожно спросил. - Фиолент, а что если бы я душу загнал? Вот, если б это могло быть в реальности, то, как бы мы все жили? Представь, что мы в условиях свободного рынка, но основным товаром, являются души, материализованные в симулякры. Таким образом, даже самые малоимущие слои, не имеющие, прости за тавтологию, ничего за душой, продают, сдают на время или закладывают саму эту душу. А если, вспомнить векселя и ваучеры, то они и будут являться земным олицетворением. В наших жизнях и судьбах, сбившись с пути и запыхавшись в бегах, наплевав на время и се остальные измерения, лишь бумажка, косвенно вершащая твоей сутью, остается тем единственным оплотом экономической стабильности и природного, берущего за исхудавшие ладони, страха, за жизнь свою. Надеюсь, было ясно. Да, и вообще, если бы Юрка так не бредил своими пчелами и грушами, выдавая очевидность за великий логос, он бы и не пришел к этой идее и так бы и остался наедине с широкой душой, в одной квартирке с родней. И заметь, - Эдуард потряс в воздухе вытянутым указательным пальцем, - заметь, Петральский, он волен рассуждать, он не замкнут как все мы. Или как многие из нас. А значит, что правильные мысли или хотя бы их верный ход, посещает его голову сравнительно чаще, как бы там ни было! - Думаешь, ты меня этой чушью проймешь? Какая однушка, какой еще Юрка и пчелы? Лошадь, ты, гайкожопая! – Петральский кричал на Эда, - Соберись, иначе мы так никогда не закончим! Ты, сам себя задерживаешь. Чтобы тебе стало понятнее, сам, я точно и ни при каких условиях, никуда не уйду – я незыблем, а значит, попытаться убить меня или замучить – тоже не вариант! Но, ты всегда можешь приблизить эту сладкую минуту, с коей начнется наша вечная и желаемая тобой разлука. Если ты поймешь, что мне от тебя надо, получишь свободу во всех смыслах. Очистишься, а там и сам к ней придешь. - Боже, во имя все кого угодно, я все равно их не запомню, как мне выбраться из этой пучины? – Голова Эда уже трещала от нервозности, он готов был голыми и обмякшими как ветошь руками, кинуться на Петральского, но все было бы тщетно. Он давно уже не включал свою голову и даже не пытался что-то поделать с этой темнотой, в которую он погрузился, уйдя в академический отпуск. Но, последний, был ему необходим - крайне необходим, хоть на пару дней. Во всяком случае, он так считал. Отпуск его волочился уже четвертый год кряду.