Придуманные люди

      — Это снова был Старбакс. Чёрт, так смешно: я просто вошёл внутрь, встал в очередь и понял, что на меня смотрят. Глупо, наверное, но я буквально почувствовал это, поэтому поднял глаза и застыл, потому что мой идол из сеульского Старбакса стоял прямо передо мной и широко улыбался. У него такая потрясающая улыбка, знаете, она завораживает. Вам просто необходимо увидеть её, правда, она лишает рассудка, я за два года так и не научился нормально на неё реагировать. Он сводит с ума. Меня — до сих пор, хотя год уже прошёл.       — Ты поднял глаза и он улыбнулся тебе?       — Именно. Он стоял передо мной в очереди.       — Он сказал тебе что-нибудь?

***

      — Твоё лицо кажется мне знакомым, — улыбается Ким Тэхён: Чонгук запомнил его имя до невозможного хорошо, оно отпечаталось где-то на сердце ещё где-то в Республике Корея, как только он услышал его в другой кофейне. Странно? Возможно, но Чонгуку девятнадцать и он никогда не испытывал подобных чувств к другому человеку, особенно — к тому, кого видит второй раз в жизни. Он снова в берете, только на этот раз на нём другое пальто: не тёмно-коричневое, а приталенное, кремового цвета, с широким чёрным поясом. Потрясающе. — Ты же кореец? — спохватившись неожиданно, губы дует в замешательстве, а Чонгуку хочется поцеловать их так сильно. — Возможно, мне стоит говорить с тобой по-английски?       — Да, — тупо отвечает Чонгук, чтоб спохватиться и попытаться сморгнуть наваждение. — В смысле, я кореец, да. Мы встречались с тобой в Старбаксе в Сеуле, я тоже помню тебя. Удивительно, как тесен мир.       — Действительно, — тянет Тэхён. Он не спрашивает, как его зовут и сколько ему лет, просто смеётся негромко, а потом переводит взгляд на окно, туда, где вихляет одна из тех тесноватых парижских улочек, увитых декоративным плющом и уютом. — Чёрт, дождь собирается, а я без зонта. Мои старые косточки этого точно не выдержат.       — Сколько тебе лет?       — Двадцать два по международному возрасту. Я безбожно стар, — и смеётся куда громче, а Чонгук невольно заслушивается, чувствуя, что бесповоротно влюбляется, как мог бы влюбиться в какую-то прекрасную мелодию. Его смех — это самая лучшая музыка, правда.       — Тыквенный латте для Ким Тэхёна! — слегка неловко выкрикивает бариста от стойки.       — Ты красивый, — подмигнув, негромко говорит Чонгуку его божество. — Ты не?..

***

      — А дальше, Чонгук? Что он спросил у тебя?       Чонгук моргает осоловело, выныривая из пучины невыносимо тёплых, но оттого — чертовски болезненных воспоминаний, совсем, как Намджун вчера, когда этот говнюк Юнги начал рассуждать о любви к себе и внутренних ценностях.       — …дальше?       — Дальше, — кивает Сокджин, и глаза у него до невозможности добрые. — Ты оборвался. Он спросил у тебя «Ты не?..», и после ты замолчал. Что было дальше?       Чонгук смотрит доктору прямо в глаза. Время в наступившей тишине тянется до невозможного медленно, слышно даже, как тикают настенные часы, отбивая секунды его жизни наравне с сердечными ударами. И, наверное, что-то в лице юноши кажется доктору подозрительным, потому что он снова хмурится, слегка подаваясь навстречу, и заглядывает не в глаза, но в самое сердце:       — Чонгук?..       Пауза.       — Я… не помню, что было дальше, — сипит тихо Чон, скатываясь вниз по спинке кресла.

***

      — Тебе нужно быть осторожным. Да, у него есть проблемы, но он пытается с ними справиться, вроде бы как, даже искренне, но это может быть сложным, — негромкое. — Он сможет, я уверен. Думаю, тебе стоит попытаться, если он тебе правда понравился.       — А если ты обидишь его, Мин Юнги, — раздаётся резковатый голос Хосока. — То я оторву тебе яйца и заставлю их сожрать, понял?       — Ты не должен говорить с ним об этом. Доктор Ким сказал, что он сам разберётся с проблемой Тэхёна, это требует профессионального вмешательства. Это не просто разбитое сердце, ты же понимаешь, его мозг буквально уверен в том, что они расстались, и ничего страшного не случилось, — неуверенно продолжает Намджун там, на кухне.       Это становится невыносимым. Чонгук за приоткрытой дверью чувствует, как его буквально от гнева начинает трясти, потому что ни он, ни Хосок, ни черта не понимают в том, что реально произошло на самом деле; даже сам Чон, возможно, тоже до конца не осознаёт всех масштабов проблемы, но это убивает изнутри, немного калечит, пробуждая внутренний крик, и именно по этой причине он, возможно, врывается на кухню, чувствуя, как струится злоба по венам, и, игнорируя вытянувшееся лицо Юнги, выпаливает, глядя Намджуну прямо в глаза:       — Не смей говорить о Тэ так, будто он умер, ясно? Он жив. Он просто где-то там, не со мной и не здесь, понял? Там, где ему лучше. Без меня лучше.       На небольшой, но дорого обставленной кухне повисает многозначная тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием: вспышка ярости отпускает также быстро, как и возникает, и теперь Чонгук замирает, оглядывая потрясённые лица всех присутствующих не без страха, чтобы вновь заломить пальцы в неловкости и опустить позорно голову. Он такой глупый, чёрт возьми, он не должен был так говорить — не при Юнги, но и Намджун не имеет никаких прав вот так вот взять — и похоронить самое большое и единственное, знаете, чувство Чонгука одними словами. Юнги не должен думать, что Тэхён умер.       Тэхён жив.       Он просто не здесь.

«Не нервничай»

«Прекрати»

«Всё будет в порядке»

«Я рядом»

«Тебе не стоит бояться»

      — Чонгукки, — негромко произносит Хосок, нервно, Чон знает, он чувствует, откидывая со лба светлые волосы. — Конечно.       Чонгук поднимает лицо. Хосоково, в свою очередь, бесконечно смягчается, а потом друг протягивает руку, касается длинных спутанных чёрных волос и ерошит слегка.       — Он в порядке, Чонгукки. Намджун не должен был так говорить.       — Не должен был, да, извини меня, — вторит поспешно второй, и, Чонгук видит, Юнги переводит взгляд с одного на другого, чтобы после поднять со стула костлявую задницу с тяжёлым вздохом, и повернуться непосредственно к главной головной боли всех присутствующих:       — Куришь?       Вопрос, такой простой и обычный, неожиданно встряхивает: время будто бы резко начинает течь не вязко, холодно и липко, а вновь — нормально, привычно, отсчитывая секунды чонгуковых мук, и глаза у этого парня — они контрастно тэхёновым ледяные, пугающие и чёрные до невозможности, но смотрят прямо в его глаза, призывая к ответу.       — Да.       — Пошли, стрельнёшь мне, — и это не просьба.       Не просьба, потому что это Юнги, и такой случилась их вторая встреча.

***

      — Я люблю тебя.       Это получается так просто сказать в какой-то момент, и Чонгук не уверен, что, быть может, он выбран действительно правильно, но, чёрт, когда, как не здесь, когда Тэхён, такой прекрасный Тэхён, только что вышел из душа и сидит в кресле, к нему спиной, в этом белом махровом халате с чашечкой кофе в прохладном от кондиционера номере отеля, окна которого выходят аккурат на Эйфелеву башню. Чонгук не знает, сколько они заплатили: Тэхён никогда не говорит точных цен, просто заставляет его позволять ему платить за это вот всё, и это чертовски смущает.       Тэхён — это путешествие. Это увидеть как можно больше, впитать в себя так много, как только возможно, чёрт.       Тэхён — это сладкие, ещё пока тёплые деньки уходящего лета, пожелтевшие листья и тёплый стаканчик какао, зажатый между ладоней.       Тэхён — это истома.       Тэхён — это смысл, уверенность в завтрашнем дне, смешение запахов кофе, парфюма и отдушки вишнёвых.       — Я люблю тебя, — повторяет Чонгук замершей спине. — Ты мой смысл.       И едва слышно выдыхает, когда Тэхён поворачивается медленно, глядя на него своими невероятными глазами-вселенными, выглядя самым счастливым человеком во вселенной, в то время как самому Чонгуку хочется спрятаться, и он заламывает пальцы, опуская голову и начиная бормотать быстро-быстро:       — Мне кажется, я для тебя рождён был, поэтому сейчас и навсегда — для тебя существую. Я люблю тебя, люблю так сильно, как никогда никого не полюблю в своей жизни, знаешь.       За окном — Эйфелева башня.       В душе — лёгкая паника.       На лице напротив — улыбка счастливая, ясная.       — Ты тоже моя Вселенная, Чонгук-а.

***

      Когда он приходит в себя, комната, белая комната, наполненная раздражающим пиканьем непонятных приборов, сначала плывёт медленно, гонимая расфокусированным зрением, а потом останавливается, становится чёткой. Он чувствует себя до невозможности слабым, возможно — мёртвым почти, и сказать что-либо так сложно, чёрт, даже моргнуть кажется подвигом, а...       — Чонгук?! — собственное имя режет слух, звучит громко, разрывает барабанные перепонки, а потом лицо Намджуна, оно над его лицом, и оно посеревшее, встревоженное, друг, кажется, едва не рыдает. — Боже, Чонгук! Хосок, он очнулся! Он очнулся, ты слышишь?! Мы не зря не дали его отключить!       Сумбур.       Лицо Хосока, лицо Намджуна, где оба, кажется, от счастья разумом двинулись, и всё это — спектр цветов и картинок, с которыми Чонгуку справиться, кажется, совсем невозможно.       В голове — только один чёртов вопрос. Он пульсирует, скребётся о разум, сводит с ума, и от самой только мысли до невыносимого страшно становится.       Чонгук должен спросить.       Чонгуку это необходимо, как воздух, но сил до безбожного мало, и ему нужно приложить все усилия просто для того, чтобы открыть рот и вытолкнуть из глотки глухое из-за кислородной маски на лице и тихое:       — А где Тэхён?       Друзья замирают.       Переглядываются между собой.       — Блядский Париж, — не выдерживает Хосок тихо.       Мир останавливается, как и, кажется, чонгуково сердце.

***

      — Это было так странно, на самом деле. Знаете, я хотел учиться в Париже, и поехал туда, чтобы посмотреть на страну, в которой предстояло жить. Я бредил Парижем. Я не ожидал встретить его там ещё раз. Не ожидал, что не останусь, а потом — что вернусь туда. Знаете, Сокджин-щи, я даже ему впервые в любви признался в Париже, не знаю, почему: просто он выглядел таким уютным, домашним и будто на своём месте в этом кресле после душа. У него волосы ещё влажные были, я помню, с них капало немного совсем, и он был так прекрасен в утреннем свете. Нет, не так. Он был прекрасен всегда, он и сейчас прекрасен, я уверен. Просто не здесь, не со мной. Чёрт, я правда любил Париж когда-то, знали бы Вы. Он занимал все мои мысли.       — А сейчас?       — А сейчас в моей голове только один человек, которого больше нет со мной рядом, но это нормально, если он счастлив. Даже если не со мной. Я счастлив, если он счастлив.