seoul (2);
8 августа 2022 г., 21:15
Твои глаза — лучшее, что есть на этой планете, И если без них, то жизнь уже невозможна. Ты самый родной, чёрт, самый лучший на свете. От других сердце скрыто замком сверхнадёжным.
Он смотрит на тёмное сеульское небо, задумчиво мусоля губами фильтр запалённой сигареты, нос морщит недовольно, разглядывая выставленные на улицу огромные пакеты с мусором, которые завтра уже будут убраны: не проблема владельцев закусочных и питейных заведений, что два придурка решили вытащить задницы в промозгловатую ноябрьскую ночь. Юнги достаёт из кармана сигареты, чтоб со вкусом затянуться, привалившись спиной к фонарному столбу, и утыкается взглядом в стену напротив. Спустя пару секунд тишины Чонгук делает то же самое, чиркнув в тишине переулка зажигалкой, чтобы, помедлив, произнести: — У тебя были свои сигареты. — Да. И что? — равнодушно тянет Юнги, переводя на него взгляд и окидывая с ног до головы. — Ты сказал... ну, чтобы я стрельнул тебе? Но у тебя есть свои. — А ты хотел там оставаться? — интересуется этот странный парень, усмехаясь. — Нет. Но с тобой мне хочется быть ещё меньше. — Весь Сеул полностью в твоём распоряжении. Ты можешь психануть, как малолетняя девочка, и гордо уйти в неизвестность от того, кого даже не знаешь, заранее думая, что он тебе не нравится. А можешь быть взрослым мальчиком и покурить с ним. Я не сделал тебе ничего плохого. — Первое впечатление о тебе у меня было не самое лучшее. — Не суди книгу по обложке, это удел долбоёбов. Ты смотришь тупые американские комедии о любви? — неожиданно интересуется, и Чонгук замирает, глазами хлопая сначала, чтобы потом неуверенно повести плечом и произнести, выдыхая дым из лёгких: — Бывало. — В этих комедиях главные героини всегда влюбляются в крутых парней, потому что они привлекательны, и до последней минуты проёбывают тех, кто действительно заслуживает их внимания. — Ты подкатываешь ко мне? — Нет, говорю, что ты, заочно посылая всё в задницу и сосредоточившись на своих глубоких душевных травмах и переживаниях, возможно, просираешь свой спасательный круг, — и Юнги бесстыдно сплёвывает на землю, а потом, затушив бычок о тот же столб, щелчком отправляет его в сторону скопления мусора. — Я понимаю, что взять себя в руки и оттолкнуться от дна иногда бывает очень сложно, но тебе перед собой-то не стыдно за то, что твои амбиции в возрасте двадцати... — осекается и закусывает губу, — ...двух уже накрыты похоронной плитой? И, не дожидаясь ответа, разворачивается и идёт вниз по улице, засунув руки в карманы чёрного бомбера с серебряными нашивками. — Куда ты? — окликает Чонгук, и мятноволосый останавливается, чтобы повернуть голову, бровь вскинув, и ответить: — Домой? — Но метро закрывается в одиннадцать. — Мне несложно пройтись. — Даже не попрощаешься с ребятами? — Думаю, когда ты вернёшься домой один, ты непременно скажешь им, что я передавал им сладкое «пока» и нежный чмок в ягодички. Это Юнги, думает Чонгук, задумчиво глядя вслед тощей сутулой фигуре, что удалятся прочь. Фигуре, которая неожиданно кажется до невыносимого хрупкой и одинокой в свете уличных фонарей в этом своём одном только лишь бомбере, но Чон не уверен, что ему хочется копать в это русло и дальше. Юнги — холодные воды, пронизанные кусочками льда. Ранняя весна, что топит лёд на реках, разбивая их в опасные льдины: от его промозглости хочется укутаться в тёплое и натянуть на костяшки рукава. Чонгуку куда больше по душе уходящие летние дни и ощущение тепла картонного стаканчика с какао внутри. Чонгук цепляется за ранний октябрь с его тёплыми глазами цвета молочного шоколада, и ясное солнце-улыбку, и ему от этого, кажется, никогда не избавиться. Тэхёна не переживают. Им, чёрт, живут.***
Он повсюду, и Чонгук задыхается. Его пальцы внутри, там, полусогнутые, аккуратно массируют упругие стенки, готовят к вторжению, и это не больно: он максимально раскрыт, здесь, на простынях, целиком, абсолютно пропитанных запахом парфюма с древесными нотками и лёгкой отдушкой вишнёвых сигарет. Его ноги раздвинуты, ему до невозможности хорошо в этом рту, что двигается над его пахом ритмично вниз-вверх, а язык, этот охрененнный язык, что, он знает, умеет сплетаться с его собственным так гармонично, творит на его члене совершенно потрясающие вещи. Он повсюду, и Чонгук задыхается. Он в мыслях и в сердце, он в душе и по телу, слизывает капельки пота, негромко смеётся в губы своим потрясающим ртом, позволяет почувствовать свой собственный вкус, и он настолько нежен, что хочется отвратительно хныкать, тем более, что обоим известно, как Тэхёна неистово плавит, когда Чонгук так по-детски наивно открыт. Он повсюду, и Чонгук задыхается. Он буквально внутри, отзывается в сердце сладкой истомой и дрожью на кончиках пальцев, потому что Чонгук цепляется за его плечи так отчаянно в приступе нежности, что это невозможно терпеть, в то время как его целуют глубоко и счастливо. Он повсюду, и Чонгук задыхается. Но теперь его нет рядом, и мир рассыпался на микрочастицы, и кто-то из них двоих пытается жить, но всё, что выходит — это дурацкое бесцельное существование в ожидании чуда.***
— Давай поговорим о вашем сексе. Знаешь, психология человека устроена таким образом, что факт физической близости делает тебя открытым и уязвимым перед другим человеком, разумеется, если не брать в расчёт исключения. За два года ваших отношений секс наверняка имел место быть, верно? Вы никогда не менялись позициями в постели? — Чёрт, док, этот вопрос правда смущает. — Кому, как не мне, ты можешь обо всём рассказать. Наше общение, вроде бы как, отлично налажено, ты прекрасно знаешь, что я не осужу тебя, и... — Мы менялись. — Вот, как?.. — Да. Он лишил меня... анальной девственности. И не только. По факту, он был моим первым и единственным, но именно благодаря ему я понял, что в постели мне нравится больше всего. Это было так странно: никогда бы не подумал, что мне могут понравиться прикосновения определённого рода, но это случилось. Меня буквально трясло от них, как трясло от осознания того, что когда я тоже пытаюсь касаться его, его начинает трясти. — Что бы ты сделал, если бы он ушёл к другому? — Возможно, именно это он и сделал? Я не знаю. Он покинул меня, не сказав ни слова и, наверное, спасибо ему за это? В том смысле, что я просто хочу, чтобы он был счастлив, Вы понимаете?.. — Но если бы ты точно знал, как и к кому он ушёл от тебя, что бы ты чувствовал? Как бы ты поступил? — Я был бы счастлив. Ведь если он счастлив, то и я счастлив, Сокджин-щи, Вы же знаете. — Какими были его последние слова тебе? — «Я люблю тебя». Так он сказал мне в номере Парижа. — И просто ушёл? — Нет. Мы расстались позже. — Молча? Пауза. — Я... не помню, почему мы расстались.***
Намджун приезжает сразу же, как узнаёт, что Чонгук — то самое, что было с ним с самого раннего детства, всегда поддерживая в действительно сложные периоды жизни, не скупясь ни на слова, ни на действия, в коме. Это не проблема — позвонить Хосоку, сообщить о трагедии, взять два билета на ближайший же рейс, что в Париж, а после — просиживать у больничной койки два чёртовых месяца, не разрешая врачам отключить его от аппаратов. Это не проблема — оплачивать лечение. Это не проблема — плакать каждый чёртов день, не зная, как смотреть в глаза, если очнётся. Это не проблема — почти потерять надежду, чтобы в один день увидеть, как слабо открываются эти глаза. Это не проблема — разрыдаться от счастья. Но первое, что делает Чонгук — это ищет Тэхёна, и это полный пиздец, и Намджун не знает, как с этим жить дальше. Я буду ждать тебя столько, сколько будет угодно, Как собака, которую бросил хозяин, буду скулить. Быть без тебя — это смерти подобно, Ведь без тебя, блять, не знаю, как жить.
