seoul (3);
8 августа 2022 г., 21:15
the irrepressibles — in this shirt
В коридоре до стерильного чисто, забивающе ноздри мерзким медикаментозным запахом, от которого веет потрясающим чувством безысходности, в котором он отказывается тонуть, прислонившись к белой стене и жалко сжимая и разжимая кулаки в полнейшем отчаянии человека, который чувствует, как последняя надежда ускользает сквозь пальцы блядским песком. — Шансы на то, что он очнётся, очень малы, — сказали они. — Вы, как единственный оставшийся представитель, имеете полное право отключить его от аппаратов, — сказали они. — У него нет близких родственников, но есть нотариально оформленная на Вас доверенность. — Дальнейшее обслуживание уже не будет лечением или попыткой спасти ему жизнь, лишь только поддержанием его в этом состоянии, — сказали они. Им легко говорить, когда у них у всех дома семьи: он смотрит на обручальные кольца, безучастные улыбки в совокупности с холодными глазами, что символизируют собой только чёртову вежливость. Им легко говорить, когда у них дома есть те, кто любит и ждёт, всегда будет ждать, потому что с ними всё будет нормально, всё будет в порядке, пока он здесь один загибается от боли и ужасного, страшного выбора. — Вам нужно принять это. Отпустить его. — У меня нет никого, кроме него. Он весь мой мир, вы не знаете его, он заслуживает того, чтобы жить, понимаете? Он всех богатств мира заслуживает, потому что он потрясающий, он самый добрый в мире человек, он не может... — Вот именно. Он не может прийти в себя. Мы сделали запрос в Ваш банк, мы видели Вашу кредитную историю, данная терапия и без того загнала Вас в долги, ни один спонсор не предложит Вам помощи. Не заставляйте нас отказывать Вам в лечении. Не та ситуация. — Сколько времени у меня есть? — Три дня. Все эти три дня он, в бога не веря, молится, чёрт. Сидит рядом, за руку держит то самое дорогое, что когда-либо было в этой чёртовой жизни, жалеет о том, что когда-то им хватило ума документационно сделать ответственным одного за жизнь другого. Жалеет. Любит и верит. Молит о том, чтобы вновь открыл глаза, такие потрясающе добрые, что души — зеркала, улыбнулся и сказал, что всё будет в порядке. Что любит и верит. Никогда не позволит больше жалеть. — Давай же, — шепчет с тихой истерикой. — Боже, пожалуйста, дай мне шанс. Дай нам шанс, пожалуйста, просто очнись, молю тебя, ты нужен мне, у меня никого нет, кроме тебя. Я же утону без тебя, как в тебе утонул до этого. Ты то, без чего я точно жить никогда не смогу. Без тебя ничто не будет иметь смысл, понимаешь? Не будет. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, ты слышишь? Пожалуйста, очнись, просто очнись... ... — Три дня прошло, Юнги-щи. Он не очнулся. Вам нужно принимать решение здесь и сейчас. — Я... Пауза. Блять.Тяжело.
Невозможно.
Невыносимо.
— Я готов его отключить. И закрывает глаза, чтобы не видеть, но услышать давящую на уши тишину, что прорезает стрелой палату, не мешает ничто. — Сестра, запишите. Пак Чимин, возраст — двадцать лет, время смерти, — и врач смотрит на часы, видимо. — Двадцать один сорок четыре.***
Юнги справляется с этим, как может, в самом деле, до сих пор, чёрт возьми, отрицая очевидные факты того, что осознанно отталкивает от себя других людей, другую жизнь, другие возможности — поначалу. Наверное, быть одному — это не так уж и плохо, думает он чуточку позже, когда смотрит на надгробную плиту в десятый, кажется, раз, и просто молится небесам, что когда-нибудь его, блять, отпустит. Наверное, быть одному — это не так уж и страшно. Сколько себя помнишь, быть в детдоме, знать вкус только одних лишь потрясающих губ такого же сироты, с которым в детстве — друзья, в юношестве — уже не совсем, а после выпуска — документально оформляете друг на друга свои жизни, потому что всегда вместе, всегда рядом, и никто больше не сможет вытянуть со дна, кроме этой любви, что не калечит, но лечит? У Юнги на рёбрах его имя высечено, он так любил целовать этот рисунок, тихо посмеиваясь на тему того, какой же дурак всё-таки. У Юнги на рёбрах его имя высечено, но блядское «21:44» жжёт душу рядом в скобках квадратных. Юнги пытается, но срывается в бездну. Юнги сходит с ума, но захлёбывается в блядских мучениях. Юнги хочется сдохнуть, но это только сначала, и тормозит его то, что Чимин хотел бы, чтобы он продолжал, сука, жить. И он пытается, правда пытается, и даже дышать начинает со временем, когда двадцать три, кажется, снова музыку пишет, но никогда — о любви к другому, потому что это слишком убивает невыносимостью жизни. Юнги учится любить себя заново каждое утро, но механизм, тот, что отвечает за любовь к кому-то другому, кажется, сломан. И этому мальчишке, Чонгуку, он тоже хочет помочь, пусть у того всё иначе, по-разному, потому что никогда не бывает одинаково, но пробуждается это странное чувство разделить одну боль на двоих, чтобы было каждому легче. И ему холодно, чёрт, действительно холодно одним ноябрём в одном бомбере идти по тёмной улице ночью, впитывая в себя влажную морозь и думая о том, что если сам хреново спасается, то, быть может, другому поможет, если не сдохнет от мыслей о другом человеке раньше, чем пересечёт природный жизненный финиш. Мальчишка, что далеко позади, он о себе самом забыл слишком много, а ещё — тоже поломанный так, что собрать очень сложно, но попытаться почему-то, чёрт, хочется, пусть и страшно сломать. Чимин бы похвалил его за такие стремления. Чимин бы посоветовал продолжить, блять, жить. Юнги идёт по тротуару, но кажется, что по дороге, пропитанной болью да неуверенностью, и не знает, что ему с собой делать, но думает о добрых тёмных глазах, в которых сквозит чёртовым льдом, когда слышит шаги за спиной, те самые, которые бывают при беге, а потом его за плечо цепко хватают и к себе на ходу разворачивают, чтобы выпалить, глядя в глаза: — Чон Чонгук. Двадцать два. Сирота? Я не знаю? Когда-то хотел изучать экономику, но даже себя изучить теперь не могу. — Мин Юнги. Двадцать четыре. Сирота. Хочу жить, но нуждаюсь в инструкции. — И я тоже хочу. — Но не можешь. — Я готов попытаться, но, пожалуйста, знай, что в моём сердце лишь один человек. — Хочешь со мной? — Возможно, хочу. — Тупые комедии? — Тупые комедии, определённо.***
— Куда бы ты поехал, будь у тебя такая возможность? — слегка наклонив голову, интересуется, и, чёрт, Чонгуку так неловко от таких прямых вопросов, что хочется спрятаться, потому что это Тэхён, и он наверняка что-то задумал. — Знаешь, я люблю Париж. Даже хотел поехать учиться туда, но сейчас уже не уверен. — Почему? — Потому что теперь в моей жизни есть человек, которого я боюсь потерять больше всего на свете, знаешь? — Я люблю тебя. — Прекрати, это смущает. — Но это правда. Я люблю тебя, Чонгук-а. Больше всего на этой блядской планете. Ты же знаешь, что я ради тебя на всё пойду, верно? — ...чёрт. — Давай поедем в Париж? — Что? — Давай возьмём билеты на ближайший рейс и просто поедем туда? Сейчас середина апреля, наверняка, там потрясающе? — Ты хочешь, чтобы мы... — Встретили весну в Париже, да. Поверили в волшебство. Чтобы ты поверил, ладно? — Весна в Париже... — Весна в Париже.***
— Мы смотрели тупые американские комедии про любовь и ели мороженое. Я улыбался и это казалось мне странным. Знаете, Сокджин-щи, он правда выглядит глубоко раненным человеком, и мне так стыдно за то, что я... подумал о нём плохо при первой встрече. С ним правда легко, и это странно? Кажется, я готов говорить с ним сколько угодно и о чём угодно, хотя мы нормально говорили только раз в жизни. А ещё я заночевал у него. — У вас ничего не было? — Что? Нет, конечно же. Я верен только одному человеку, пусть он и не со мной теперь, а где-то там, но я правда рад, что в моём кругу общения появился некто подобный и... понимающий? Чёрт, это правда звучит эгоистично, так, как будто и без Юнги таких людей в моей жизни было мало. Имею в виду, что Намджун и Хосок со мной всю мою жизнь, и именно это является сложным, а Юнги... он лёгкий. Лёгкий и колкий, и от этого мне только лишь интереснее. Он грубый, но его слова такие верные. Мне кажется, что мы... оба пережили одно и то же? — Ты уверен в этом, Чонгук? — Да? Думаю, да? Я не спрашивал, но создаётся такое впечатление. — Ты правда так думаешь? — Да? — Он сирота? — Верно. — А ты? Что случилось с твоими родителями? — Я... не помню.
