seoul (4);
8 августа 2022 г., 21:15
Они всегда просят недолго. В том смысле, что часто Хосок буквально даёт ему пятнадцать минут на всё про всё, после чего не стесняется ворваться внутрь, отперев хлипкий замок снаружи при помощи ножика или ножниц, и сказать «всё, хорош тебе».
Со стороны это может показаться колоссальным уровнем бреда, наверное. В том смысле, что один парень устанавливает другому временные рамки по принятию ванны или душа, буквально за уши вытаскивая на улицы и исправно покупая латте в чёртовом Старбаксе. Проблема Хосока, к сожалению, кроется в том, что его чёртов лучший друг с самой школы являет собой сломанный манекен, пародию на человека, в которой там, глубоко, заперт тот Чонгук, которого они привыкли знать и любить. В том, что Хосок не теряет и никогда, чёрт, не потеряет надежду на то, что всё будет иначе; да, не без сложностей, да, не без нервов, истерик и всего этого, но он, как и Намджун, не может просто так взять и отказаться от Чонгука лишь потому, что тому после пережитой страшной трагедии очень сложно: на его месте сам Чон-старший и без того бы рехнулся.
Проблема Хосока, к сожалению, в том, что в некогда пробитой голове Чонгука живут такие страшные демоны, которые никому никогда из них бы и в страшном сне не пришли, а он вынужден жить с ними каждую секунду последнего года, путаясь в себе самом без возможности объяснить, почему его топит в безграничном чувстве вины: сложно дать трезвую оценку чему-либо, если даже не помнишь, что именно необходимо оценивать. Сокджин говорит, что эта вина, она смешивается в душе Чонгука в страшный коктейль негативных эмоций: здесь и бесконечное чувство к тому, кого тот потерял безвозвратно, и непринятие себя, и природное упорство, с которым он в принципе идёт по жизни — Чонгук всегда, если брался за что-то, то делал это на сотню процентов вне зависимости от того, сколько попыток придётся предпринять.
Самое хорошее — то, что он сейчас правда старается бороться с самим собой, буквально дерётся с каждой частичкой того, что ушло от его нынешнего восприятия, чтобы понять и принять. Самое страшное является, к сожалению, тем же, потому что ни Хосок, ни Намджун, ни даже Сокджин не могут со стопроцентной уверенностью предугадать его реакцию в случае успеха терапии: психика человека — чертовски гибкая и сложная штука, а характер пациента и без того был совершенно не сахар. Чонгук всю жизнь пытался быть лучше того, что являл собой, но сейчас его сознание преломлено, искорёжено.
Просто растоптано, но доктор Ким говорит, что в нём есть этот стержень, что может свидетельствовать о том, что в итоге всё правда будет хорошо: ровно настолько, насколько, в принципе, может.
— Но таким, как прежде, ваш друг уже не будет никогда. А пока: уберите фотографии, любые напоминания, что могут неожиданно спровоцировать появление тех воспоминаний, которые являются наиболее болезненными. Он пока не готов принять действительность той, какова она есть. И, к сожалению, его общение со старым кругом тоже придётся пресечь: чем меньше людей будет рядом с ним в период терапии, тем меньше рисков того, что ситуация из-под контроля выйдет раньше, чем мы будем к этому готовы.
Это то, что сказал Сокджин ещё в самом начале.
— Но нам так или иначе предстоит столкнуться с тем, что мы будем не властны над ситуацией, верно? — а это — то, что спросил немедленно Намджун, потому что он всегда умел задавать правильные вопросы.
— Верно, — и доктор вздохнул. — Мы никогда не сможем точно знать, что нас ждёт. Не в данном случае.
Они всегда просят недолго. В том смысле, что часто Хосок буквально даёт ему пятнадцать минут на всё про всё, после чего не стесняется ворваться внутрь, отперев хлипкий замок снаружи при помощи ножика или ножниц, и сказать «всё, хорош тебе».
Со стороны это может показаться колоссальным уровнем бреда, наверное.
Но они не могут иначе, не после ряда случаев, когда находили Чонгука в наполненной ванной без признаков жизни, но с искромсанной лезвием кожей.
Хосок старается избегать Старбакс, Чонгука туда тянет магнитом, и больше всего, сука, больше всего на свете в эти моменты Чон-старший молится, чтобы не случилось того, о чём предупреждал доктор Ким.
Он не готов к этому.
Он боится этого.
Но, чёрт, уже больше всего на свете хочет, чтобы случилось.
***
— Я против, — говорит Хосок Намджуну сразу же после того, как Юнги благородно вытаскивает Чонгука вон из квартиры под предлогом покурить: но и против этого Хосок выступает тоже, как голосует за отсутствие Юнги в жизни Чонгука в принципе. — К чёрту новых людей, Намджун. К чёрту Мин Юнги. Ты сам знаешь, что это опасно, но буквально даёшь ему зелёный свет. Ты думаешь, он не попытается сблизиться с ним после того, как ты дал добро? — А у меня был выбор, Хосок? Ты понимаешь, что Чонгук — это живой человек со своими эмоциями и переживаниями, и Юнги, он... — Сирота, вынужденный влезть в огромные долги, чтобы попытаться спасти своего сожителя, тоже сироту, которого сбила машина в слепой зоне камер и водитель скрылся с места происшествия. — Ты... — Он продал одну из полученных государством квартир, но тот всё равно не пришёл в себя и врачи надавили на него, чтобы этого парня, Чимина, отключили. Его любовь умерла, Намджунни. Я всё это знаю, я сидел рядом с тобой, когда он говорил нам об этом. А ещё он, блять, сирота. Ты правда хочешь, чтобы я сейчас ткнул тебя носом в очевидные причины того, почему им не стоит даже общаться? — Ты не думаешь, что он мог бы... помочь? — Чем? — Он прошёл через это. Он как никто понимает Чонгука. — Послушай. Чонгук — это другое. Это страшнее: Юнги сам по себе парень не сахар и становится всё невыносимее с каждым днём. Чонгуку не стоит общаться с таким человеком. — Откуда ты знаешь? — вскипает Намджун, глядя хмуро. — Да даже если и так: они уже познакомились. Мы можем сколько угодно контролировать его жизнь после того, что случилось, но Чонгук — взрослый человек, и как минимум волен выбирать, с кем общаться, а с кем — нет. Лучше за собой последи: такое твоё поведение может вызвать у него много вопросов. — Намджун, Юнги для Чонгука — это один сплошной триггер. Он не готов... — осечка. — не готов вспомнить в случае чего, что с ним случилось на самом деле, и что для него — Ким Тэхён, которым он, сука, живёт. Намджун смотрит неожиданно глубоко и очень внимательно: настолько, что Хосок почти ёжится под этим взглядом, полным массой невысказанных утверждений. Но вырываются они все лишь в тихое: — Он не готов? Или же ты? В стенах небольшой, но дорого обставленной кухни повисает тишина. Хосок хочет выпить очень сильно, но веского повода, кажется, нет: едва ли то, что сейчас с ним происходит, действительно можно назвать чем-то весомым, а не стороной и без того истеричной натуры человека, который предвзято относится к человеку, который много пережил. Даже (несмотря на то что, на самом деле) если Юнги — гондон, то его излишняя экспрессия не то, что ситуацию никак не исправит, но и доведёт до плохого в том случае, если у определённого обитателя их квартиры возникнут вопросы касательно причины такого ершистого поведения одного из двух лучших друзей. Чонгук в ту ночь домой не приходит, но присылает сообщение, что останется на ночь у Мин Юнги. И вот тогда, только тогда, но Хосок напивается.***
Чонгук любит это. Любит, как капельки воды стекают, срываясь, с тёмных волос вниз, на смуглую шею, и скрываются под воротом рубашки, очередного махрового халата или же футболки. Чонгук любит это. Любит, открывая глаза, видеть его рядом с собой, ощущать вперемешку запах геля для душа, одеколона и отдушку вишнёвых, особенно — когда за окном Париж, что тонет в весне. Особенно — когда он поворачивается, смотрит на него глазами цвета молочного шоколада и улыбается так ярко и ясно, что сжимается сердце: невозможно, думает Чонгук, любить кого-то так сильно. Невозможно чувствовать, как за спиной вырастают крылья, лишь оттого, что видишь тихое счастье другого человека, нельзя ощущать, как распускаются цветы каждый раз, когда он видит в глазах Тэхёна эти золотистые вкрапления, что буквально кричат о любви к нему, Чон Чонгуку — наивному, в себе неуверенному. — Я люблю тебя. Вместо «доброе утро» или «спокойной ночи», вместо «я рад тебя видеть» или же «голоден?», но настолько в сердце навылет, что задыхаешься, понимая, что щёки, чёрт, от улыбки так сводит, что невозможно терпеть. Чонгук дарит Тэхёну самые-самые открытые свои улыбки, самые нежные и любящие объятия, самые благодарные поцелуи — не за то, что тот показывает ему мир, брошенный в ноги, а за то, что когда-то дал им двоим шанс на то, чтобы почувствовать, каково это — быть вместе, просыпаясь рядом в одной постели или же вовсе — на одной подушке, переплетаясь конечностями, чтобы ближе, теснее. Чонгук дарит Тэхёну всего себя каждый день, каждую ночь, но всё равно считает, что этого чертовски недостаточно, что не идёт ни в какое сравнение с тем, что Тэхён сам делает для него каждый день. Чонгук растворяется в нём с очевидной готовностью, в каждом поцелуе дарует ему свою искренность и тысячекратное «люблю», умноженное на яркую до рези в глазах бесконечность, потому что с такими, как Тэхён — с ними от первого до последнего вздоха. С такими, как Тэхён — только с головой в омут. С такими, как Тэхён — лишь держась за руки и чувствуя в заднем кармане джинсов билет в один конец. Или же нет. Не с такими, как Тэхён, определённо. Ведь Тэхён, он такой, чёрт, для Чонгука и его сердца только один. — Тебе нравится весна в Париже, ребёнок? — со смехом и нежностью. — До безумия. Но, знаешь, что мне нравится больше? — Что же? — Ты в весеннем Париже, Ким Тэ.***
Он просыпается, когда диван скрипит пружинами и дарует ощущение пустоты рядом, и это настолько резко вырывает из сна, что Чонгук распахивает глаза и осоловело соображает первые несколько секунд, где он вообще находится: перед ним, застрявшем в куче подушек и заботливо прикрытым тёплым одеялом, аккурат перед носом высится одинокий журнальный столик с двумя пустыми ведёрками от «Баскин Робинс», телевизор, ещё недавно демонстрирующий лик Райана Гослинга и Эммы Стоун, предающихся пылкой влюблённости, зияет чернотой и его заспанным лицом в отражении. Чонгуку... уютно. И боязно: подняв лохматую от беспокойного крепкого сна голову, он видит заспанного, сонно протирающего лицо Юнги, что стоит рядом с диваном в одних только боксерах, не скрывающих факт утренней эрекции: в конце концов, думает Чон, они оба парни, а это природа, нечего стесняться чего-то подобного. Юнги худощав. Острый не только характером и тазобедренными косточками, но и ключицами, локтями и небольшой, словно подростковой, угловатостью, он смотрит на гостя слегка опухшим лицом, как смотрит на Чонгука чёрными чернилами вытатуированное на левой стороне его рёбер небольшое простое «PARK JIMIN, 21:44», значения которого он пока не уверен, что хочет знать. Юнги смотрит. Чонгук буквально пялится в ответ, и ему становится до внезапного неловко находиться в чужой гостиной, куда они принесли кучу всего с кровати хозяина для удобного просмотра кино, поставили парочку шоколадных пятен на постельном белье, а после — вырубились, так и не узнав, к какому очередному счастливому знаменателю придут главные герои романтической дурацкой комедии. Юнги опускает глаза вниз, на собственное нижнее бельё. — Холодильник в твоём распоряжении. Я в душ. Нужно разобраться со стояком, — и дождавшись кивка, разворачивается, и уходит в сторону ванной, больше ничего не сказав. Вот так вот просто. Возможно, в этом весь Юнги с его гротескной прямолинейностью, а, возможно, в дрочке и правда нет ничего такого: Чонгуку почти что смешно от такой резковатой простоты, и он, игнорируя факт собственной утренней закономерности, позволяет себе перевернуться на спину и выдохнуть, уперевшись глазами в потолок. ...Юнги возвращается уже через двадцать минут. Чистый, свежий, садится рядом, лениво водя глазами по комнате в поисках своих джинсов, а потому то, что Чонгук разглядывает его, упускает из своего внимания. А Чонгук смотрит. Смотрит, как капельки воды стекают, срываясь, с мятных волос вниз, на белую шею, и прокладывают свой путь по острым позвонкам. Когда-то у него был человек, в котором он любил подмечать всё до малейших деталей. Человек, по которому сошёл с ума так сильно, что сейчас тщетно пытается собрать себя по кусочкам. — Ты не хочешь есть? — интересуется Юнги. Чонгук медлит с ответом: — Не знаю. — Я не собираюсь тебе готовить. Я действительно хуёвый в плане гостеприимности. Но у меня есть быстрорастворимый рамён. Хочешь рамён? — С чем? — С креветками. Чонгук не фанат морепродуктов. Но почему-то соглашается поесть вместе рамён этим хмурым, странным утром.
