seoul (5);
8 августа 2022 г., 21:16
Это совсем ни на что не похоже. Это ядом по венам, это дрожью по коже. Сладкой истомой, резким выдохом в губы, Ладонью по телу движением грубым. Это тайно и больно, это горько, но сладко. Поцелуи на нёбе — отголоском, осадком. Это стимулом петь, желанием жить, Писать свои песни, над толпою парить.
— Ты засиделся, — сонно мурлычет, со спины обнимая. — Снова. И куришь в квартире. — Чёрт, прости. Просто пошёл процесс написания, знаешь?.. Я буквально увлёкся, что забыл, как меня зовут. — Как и всегда. — Как и всегда. Прости, правда. Я не хотел снова прокуривать квартиру. И я правда не хотел, чтобы ты снова засыпал один. — Не оправдывайся за то, что тебе действительно важно. Лучше дай мне сигарету, — нос морщит, а потом, нежно проведя ладонью по шее и слегка взъерошив выкрашенные в розовый волосы, беззастенчиво садится на чужое бедро: такой лёгкий, воздушный, как чёртов маршмеллоу, который Юнги терпеть не может, вообще-то, но есть у него один свой особенный сорт, без которого жилы под кожей горят от зависимости. — Меня пугает, как ты всё всегда понимаешь, Пак Чимин, — замечает, устало снимая наушники с шеи. — У тебя снова новый контракт? — Да. Попросили написать пять песен для нового альбома одной певицы. Концепт мне не очень импонирует, но кто я такой, чтобы выёбываться, — Чимин лишь смеётся негромко, а потом прижимается щекой к мятной макушке с тихим выдохом, нежно и немного щекотно царапает ногтями нежный участок шеи под подбородком Юнги, заставляя того фыркнуть, нос сморщив, а после — перехватить небольшую кисть своими огромными длинными пальцами и поцеловать каждую костяшку. Чимин дарует ему поцелуй в волосы, и в нём нет ни капли упрёка: оба они знают прекрасно, что для Юнги в этой жизни важны лишь музыка и тот, кто сейчас сидит на его левом бедре — только с ними двумя Мин может позволить себе расслабиться, выдохнуть и быть мягким, уступчивым, нежным, таким, какой достоин любви, которой скопилось в сердце так много, что за раз не получится выплеснуть. Юнги любит Чимина так сильно, что иногда — просто до боли. Готов дарить ему всю свою чёртову нежность, что перемешана с любовью романтической и одновременно — с той, какую родитель может дать своему ребёнку. Любит Чимина с этим тихим, мягким смехом, с его волонтёрством в центре для подростков в трудных жизненных ситуациях, работой в лингвистическо-развивающем центре для дошколят: его самого в детстве никто никогда не любил, но при этом он старается дать другим детям так много каждый день, помнит каждого и тратит баснословное количество денег на то, чтобы порадовать их хоть как-то. Юнги любит Чимина так сильно, когда он, сонный, разделяет с ним одну сигарету на двоих, сидя на его бедре глубокой ночью, и от него пахнет им самим, лёгкой отдушкой геля для душа и любовью, бесконечной и искренней. И вместе с тем — безумно боится, что он, угловато-поломанный, ответной такой сильной любви не заслуживает просто потому, что не может позволить себе быть любимым тот, кто рождён у двух наркоманов чисто случайно, и был вынужден торговать смертью по их наитию. Чимин всегда говорит ему, что это была не его вина. Чимин всегда говорит ему, что он не хотел, и именно поэтому он вырос не в колонии по итогу, а в государственном детском доме. Чимин всегда говорит ему, что не стыдно плакать, вспоминая о маме и о её остывшем трупе в прихожей. Чимин говорит, что любить — это жить. Чимин говорит, что в этом нет ничего плохого или постыдного. Чимин говорит, что любит, любит так сильно, как только может, и Юнги — это самое лучшее, что могла подарить ему жизнь после самого, конечно, рождения. Юнги не любит жизнь и не умеет ей пользоваться, но день за днём, не жалея времени, Чимин учит его делать это, буквально даруя инструкцию, что так нужна: начиная от стикеров на холодильнике о том, что завтрак в микроволновой печи, и заканчивая тем, что целует нежно, много, неглубоко и быстро просто от одного только на себе влюблённого взгляда. Юнги не любит жизнь и не умеет ей пользоваться, но Чимина любит сильнее, пусть и прошло уже четыре года без малого, но «21:44» всё ещё жжёт кожу и душу от воспоминаний.***
Возможно, на этом моменте им стоит друг с другом попрощаться и больше никогда не встречаться: тишина, которую они перебивают едой, затягивается, когда они отставляют в сторону опустевшие коробочки с острым бульоном и какое-то время смотрят друг на друга через стол странными, смущёнными взглядами, и Чонгук снова заламывает себе пальцы в неуверенности. Он и без того переночевал здесь, поел за чужой счёт, и пусть Юнги оказался мудаком, но, очевидно, не без определённой доли сердобольности, пользоваться его гостеприимством и дальше кажется уже неприличным. Но хозяин квартиры не говорит ничего. Привстаёт только, открывает окно и падает обратно на стул, чтобы подтянуть к себе длинными узловатыми пальцами пачку, вытащить изнутри зажигалку с сигаретой и затянуться со вкусом. Подстрекаемый тем же желанием, что долбится пчелой о стекло на подкорке, а также необходимостью занять руки хоть как-то, Чонгук повторяет за Юнги, бесцеремонно украв у того сигарету. Юнги смотрит, склонив к плечу голову. И в свете позднего утра Чонгук может легко различить синяки под глазами, а в чёрной радужке — колоссальную степень моральной измотанности от факта своего существования в принципе: такая бывает только тогда, когда ты безвозвратно сломался, рассыпавшись даже не по осколкам, но пеплом, и не понимаешь, что именно теперь тебе нужно от жизни. Чонгуку несложно разглядеть это, правда. Каждый день, глядя на своё отражение в зеркале, он видит в своих глазах всё то же самое. А Юнги, в свою очередь, несложно считать его, как аппарат на кассе распознаёт штрих-код, потому что изламывает правый уголок рта совершенно невесело, чтобы вновь затянуться (Чонгук буквально слышит тихий треск пепла при этом) и проронить тихое: — Такое бывает, когда у тебя больше нет причин для того, чтобы жить, но ты всё равно продолжаешь, потому что самый главный смысл бы хотел, чтобы ты двигался дальше. — Рутина сжирает, да? — Не так сильно, как дырка в груди. Знаешь, она расползается. Это злит. — Почему? — Потому что всё это — пиздёж, и время не лечит. — Ты упиваешься этим? Своим чувством одиночества и ненависти ко всему живому? — Я похож на конченного? — Да, вполне, — и улыбается нервно, когда Юнги начинает громко и ярко смеяться, демонстрируя дёсны в улыбке и откидывая голову назад так, что серебристые колечки в ушах начинают качаться. У него приятный смех, ловит себя на мысли брюнет. Тихий, едва различимый и идущий от самого сердца, и в нём нет ни капли затхлой, понурой боли, что присуща смеху Чонгука примерно всегда. Чонгуку нравится Юнги. Возможно, немного, самую малость, но нравится быть прямолинейным и простым рядом с ним: Мин его не жалеет, как это делают Намджун и Хосок, даёт наотмашь словами пощёчины, но они отрезвляют. — Хочешь кофе? — Если честно, то очень. Юнги, поломанный, разбитый, пытающийся собрать себя заново Юнги не представляет ни капли опасности. Так Чонгук думает.***
— В арабский квартал мы не пойдём, разумеется, — смеётся Тэхён, без всякого стеснения переплетая их пальцы прямо посреди прохладной, но уже такой тёплой улицы, набитой оживающими после зимы людьми: Чонгук смотрит на него, такого счастливого, и чувствует, что у него буквально от этой невероятной любви к этому человеку разрывается сердце. Нельзя любить кого-то настолько сильно. Так, что когда открываешь глаза и закрываешь их снова только ради одного человека, дышишь этой улыбкой, сходишь с ума каждую минуту в разлуке просто потому, что боишься, что не переживёшь без него чуточку больше. А после — трясёшься всем телом, потому что врывается, распахнув двери, смотрит, пожирает глазами, а затем — подлетает, прижимает к себе, почти панически водя по затылку и спине руками, будто силясь проверить, что живой, настоящий, и шепчет: — Господи, я не могу без тебя. Как я вообще раньше жил до нашей с тобой встречи? И это как стрела, что пронзает их двоих одним выстрелом. Чонгук без Тэхёна не может вздохнуть, Тэхён без Чонгука не способен на выдох, и вместе они не понимают, как так случилось, что стали зависимы. Что утонули друг в друге, добровольно повесив на шеи неподъёмную ношу перед тем, как шаг сделать. — Я хочу бросить тебе под ноги весь мир, знаешь? — Но для начала покажи весну в Париже, ладно? ... — Сожми мои пальцы, ребёнок. Не бойся: здесь максимально толерантно относятся к геям. Мы свободны здесь. Свободны в Париже весной, ладно? И Чонгук сжимает, как и просили. Смотрит на него, такого счастливого, и чувствует, что у него буквально от этой невероятной любви к этому человеку разрывается сердце. Удивительно яркий, Ким Тэхён ослепляет своими улыбками и любовной болезненностью, когда резко на себя дёргает прямо посреди тротуара, вымощенного круглым булыжником, и целует каждый миллиметр чонгукова лица, отстраняясь только затем, чтобы шепнуть блаженно «люблю», «тебя», «сильно», «самый», «мой», «неземной», от которых подгибаются колени, а ещё появляется потребность жалко вцепиться в ткань чужого пальто, потому что необходимо как воздух, потому что люди идут, видят их, целующихся, до невозможного — самых счастливых. И улыбаются, потому что любить — это нормально, вне зависимости от того, какого пола этот человек, верно? Ведь ты любишь за душу, за сердце и просто, а у Тэхёна они, по мнению Чонгука, сотканы из самого настоящего золота. — Я люблю тебя. Спасибо тебе за самую лучшую весну. Обнимать со спины — невозможно уютно, Задыхаться в любви, в воспоминаниях смутных, Всё это — вот здесь, под сердцем, на коже, Мыслями — прочь, ни на что не похоже.
