Я рядом

Чейз радостно носился по квартире Иветты и Дэна, обнюхивая каждый угол. Рая стянула легкую куртку, повесила на вешалку и прошла на кухню, где Иветта раскладывала какие-то бумаги. — Привет, — сказала Рая, забирая у неё из-под носа печенье. — Ты чего такая замученная? — Дэн с утра психовал, у них там на работе аврал, — Иветта закатила глаза. — Сказал, что вечером уезжать надо, срочно. А я курсовую не доделала. — Понимаю. — Рая откусила печенье. — Слушай, я в универ, дипломные правки сдавать. Посидите с Чейзом пару часов? Пожалуйста. — Да без проблем. — Иветта махнула рукой. — Дэн всё равно дома, будет с ним нянчиться. Иди, удачи. Рая чмокнула подругу в щёку, наспех погладила Чейза, накинула куртку и выскочила за дверь. День выдался суматошным. Научный руководитель нашёл несколько мелких ошибок, пришлось переделывать на месте, потом бегать по деканату с бумажками. Когда она наконец выдохнула, на часах было уже половина шестого, а за окнами сгущались сумерки. Она достала телефон. Пропущенный от Иветты. И смс: «Позвони, как освободишься. Тут такое...» Рая набрала номер. — Алло? — голос Иветты звучал виновато. — Рай, ты только не убивай. — Что случилось? С Чейзом всё в порядке? — С Чейзом да. Он… ну, он не у нас. Рая замерла посреди коридора. — Как не у вас? — Дэну пришлось уехать раньше. Срочно вызвали. А я на паре была. Ну и… — Иветта замялась. — Я позвонила Дэну, а он сказал, что договорился, чтобы с Чейзом посидели. Я думала, с кем-то из его друзей, а это… — Иветта. — Это Килиан, — выпалила она. — Но ты не думай, это не я придумала, это Дэн сказал, что он всё равно дома, и Чейз его любит, и просто пара часов, ты можешь просто прийти и забрать его, даже не заходить… Рая закрыла глаза. — Вы с ума сошли? — тихо спросила она. — Прости, прости, прости! Мы правда не думали, что так выйдет. Но больше некого было, Рай. Правда. Ты же не хочешь, чтобы Чейз сидел один? Рая молчала. Мимо проходили студенты, кто-то громко смеялся. А она стояла и чувствовала, как внутри всё закипает. — Ладно, — выдохнула она. — Я поняла. — Ты не злишься? — Злюсь. Но не на тебя. Она сбросила звонок и посмотрела на выход из универа. Холодный ветер ударил в лицо, когда она вышла на улицу. Чейз был у него. Придется идти. Килиан сидел на полу в гостиной, когда раздался звонок в дверь. Чейз, дремавший у него на коленях, встрепенулся и рванул в прихожую. Килиан открыл. Она стояла на пороге. В легкой куртке, накинутой поверх большого свитера, волосы растрепались от ветра, на щеках — холодный румянец, губы чуть припухли от мороза. В одной руке — папка с дипломом, в другой — пустой поводок. Они смотрели друг на друга. Чейз радостно тёрся у её ног. — Привет, — сказал он. — Привет. Я за Чейзом. Она шагнула в квартиру, прикрывая за собой дверь. Чейз носился вокруг, но она даже не наклонилась к нему. Протянула поводок. — На, забирай. Я не зайду. Он взял поводок. Их пальцы не соприкоснулись. — Чай будешь? — спросил он. — Замёрзла вся. Она замерла. Посмотрела на него. Долго. — Нет, спасибо, — спокойно ответила она. — Трясешься вся. Пять минут. Согреешься — и пойдёшь. Она хотела отказаться. Он видел это по её лицу. Но потом она посмотрела на свои руки — они и правда слегка дрожали. То ли от холода, то ли от всего остального. — Ладно, — выдохнула она. — Пять минут. Стянула куртку, бросила на тумбу. Прошла в гостиную и замерла. Килиан смотрел, как её взгляд скользит по комнате. По пледу на диване. По фотографии на стене. По открытке на полке — той самой, с сердечком, которую она подарила ему на четырнадцатое февраля. Она подошла к полке. Взяла открытку в руки. Долго смотрела. — Ты хранишь это, — сказала она не оборачиваясь. — Да. — Зачем? — Потому что это было. Она обернулась. В её глазах кипела буря. — А это? — Она ткнула в фотографию на стене. — И это? — кивнула на плед. — Ты устроил здесь музей? Серьёзно? — Я не устраивал музей. Я просто не смог выбросить. — Не смог выбросить? — В её голосе зазвенела злость. — А меня выбросить смог? На год? Без звонка, без сообщения? — Я боялся. — Чего ты боялся, Килиан? — Твоего взгляда. Того, каким ты смотрела на меня в ноябре. Я думал, что если увижу его снова — просто рассыплюсь. — А сейчас? — Она шагнула к нему. — Сейчас я смотрю иначе? — Сейчас ты смотришь. — Он не отводил взгляд. — Просто смотришь. И это уже больше, чем я заслуживаю. — Ты прав, больше. — Она усмехнулась, горько, страшно. — Знаешь, если бы Чейз не сбежал тогда в парке, ты бы так и не появился в моей жизни. Никогда. Ты бы так и сидел здесь, в своём музее, и ждал до конца жизни. А я бы так и не узнала. Слова упали между ними, тяжёлые, как камни. — Я ждал, — тихо сказал он. — Я просто не знал, как подойти. — Не знал? Или не хотел? — Хотел. Каждый день. — Он шагнул ближе. — Я носил тебя с собой год, — сказал он тихо. — Ближе, чем ты думаешь. Она смотрела на него. В глазах — ни злости, ни тепла. Только усталое ожидание. — Покажи. Он достал телефон. Положил на стол экраном вниз. Под прозрачным чехлом была фотография. Полароид. Они вдвоём на фоне Эйфелевой башни — миниатюры в парке, куда он пригласил её в тот день. Она помнила этот день. Помнила, как он нервничал, как они сначала сделали эти снимки, а потом он достал маленькую статуэтку. Футболист. Сказал: «Это моё сердце. Я его дарю тебе». Она смотрела на фото. Молчала. Потом полезла в карман. Достала свой телефон. Положила рядом. Под её чехлом была та же самая фотография. Та же. Он смотрел на два телефона. Две одинаковых фотографии. Два года, уместившиеся в два куска пластика. — Тоже носила, — сказала она. Голос ровный. Без обвинения. Просто факт. — Зачем? — Не смогла выбросить. — Я тоже. Я смотрел, как Дэн целует тебя в щёку на своём дне рождения, и чуть не умер. Потому что понял: он может. Просто так, по-дружески, легко. А я даже права не имею подойти. Она замерла. — Ты ревновал к Дэну? — Я завидовал. Есть разница. Он может быть рядом с тобой. Смешить тебя. Касаться. А я — нет. И это моя вина. Я знаю. Она смотрела на него. В её глазах что-то дрогнуло. — Ты идиот, — выдохнула она. — Знаю. — Нет, ты правда невыносимый идиот. — Это я тоже знаю. Она развернулась к двери. — Рая, стой. Она не остановилась. Он догнал её в прихожей. Схватил за руку. Развернул к себе. — Отпусти. — Нет. — Килиан, отпусти, я сказала! — Нет. Она смотрела на него, тяжело дыша. Между ними — ни сантиметра. Только её прерывистое дыхание и его спокойное, твёрдое. — Ты меня ненавидишь? — спросил он тихо. — Ненавижу. — Врёшь. — Не вру. — Врёшь. — Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах. — Потому что если бы ненавидела — тебя бы здесь не было. Она открыла рот, чтобы ответить. Чтобы выкрикнуть ещё что-то злое и горькое. Он поцеловал её. Это был не просто поцелуй. Это было нападение. Его губы впились в её с такой силой, будто он пытался выпить её всю, без остатка. Без нежности, без просьбы — только голод, дикий голод, который он сдерживал всё это время. Она замерла на секунду. Её руки упёрлись ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Но он не отпускал. Его пальцы сжались в её волосах, вторая рука обхватила талию, прижимая к себе так, что между ними не осталось воздуха. А потом её пальцы вцепились в его футболку. Не отталкивая — притягивая ближе. Она ответила. С той же яростью, с тем же отчаянием. Её губы раскрылись под его натиском, язык встретился с его языком в каком-то безумном, жадном танце. Он застонал ей в рот — глухо, сдавленно, и это был не стон удовольствия, а стон облегчения. Она здесь. Она отвечает. Она не ушла. Он прижал её к стене прихожей, и она выгнулась, встречая его бёдрами. Сквозь ткань джинсов он чувствовал её жар, и это сводило с ума. Его руки забрались под её свитер — кожа была горячей. Она выдохнула ему в губы что-то, что могло быть его именем, а могло быть просто стоном. Он рванул с неё куртку, которую она так и не успела надеть обратно. Она стащила с него футболку, царапая ногтями плечи. Губы не размыкались ни на секунду — только чтобы вдохнуть, и снова, и снова. Он подхватил её на руки. Она обвила его ногами, не разрывая поцелуя. Он нёс её, спотыкаясь о стены, врезаясь в углы, и ему было всё равно. В спальне он опустил её на кровать. Навис сверху, тяжело дыша. Она смотрела на него снизу вверх — растрёпанная, с припухшими губами, с диким блеском в глазах. В этом взгляде не было нежности. Только голод. Такой же, как у него. Он потянулся к тумбочке. Ящик, знакомая коробка, шуршание упаковки. Она смотрела, как он разрывает её зубами, как надевает — быстро, но пальцы слегка дрожали. В её взгляде не было протеста, только ожидание. Тяжёлое, горячее, почти невыносимое. Он навис над ней, опираясь на локти. Смотрел в глаза — долго, будто спрашивал разрешения в последний раз. Она ответила взглядом, в котором не осталось ничего, кроме «да». Он вошёл в неё медленно. Сначала только головкой — и она выдохнула, впиваясь ногтями в его плечи, запрокинув голову. Он смотрел, как она дышит, как грудь вздымается, как губы приоткрываются. Потом глубже, ещё глубже, пока не заполнил всю. Они замерли на секунду. В этой тишине было всё — и год разлуки, и боль, и этот бешеный, невыносимый голод. Он чувствовал, как сильно она сжимает его внутри, как дрожит, как пытается привыкнуть. А потом он начал двигаться. Сначала медленно, глубоко, вынимая почти до конца и снова погружаясь. Ритмично, размеренно, но с каждым толчком всё быстрее. Она отвечала движением бёдер, встречая каждый толчок, подстраиваясь под него идеально, будто и не было года разлуки. Её стоны становились громче, и он ловил их губами, целуя её — в шею, в ключицу, в грудь. Он провёл языком по её коже, чувствуя солёный вкус пота, и она выгнулась сильнее. Она царапала ему спину, оставляя красные полосы. Её ноги обвили его поясницу, заставляя входить глубже. Он ускорился, чувствуя, как нарастает напряжение где-то внизу живота. Её дыхание сбилось, превратившись в хриплые выдохи в такт его движениям. Но ему было мало. Он вышел из неё — она ахнула от неожиданности — и резко перевернул на живот. Одной рукой приподнял её бёдра, второй придержал за талию. Она выгнулась, уткнувшись лицом в подушку, и эта поза была самой уязвимой, самой открытой и самой честной. Он вошёл в неё сзади одним резким толчком. Глубже, чем раньше. Она вскрикнула, вцепившись в простыни так, что костяшки побелели. Теперь он двигался быстрее, жёстче, почти беспощадно. Каждый толчок отдавался в ней дрожью, каждый стон вырывался из самой глубины. Он видел, как напрягаются мышцы на её спине, как блестит влажная кожа в свете уличных фонарей, как волосы разметались по подушке тёмным веером. Он наклонился, прижавшись грудью к её спине, чувствуя, как быстро бьётся её сердце. Его губы нашли её плечо — он кусал кожу, не больно, собственнически. Она застонала громче, выгибаясь сильнее, принимая его ещё глубже. Ритм сбился, стал хаотичным. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как пульсирует, как приближается к краю. Его рука скользнула вниз, между её ног, и он нажал точно в нужное место — она закричала, дико, отчаянно, уткнувшись лицом в подушку, и её тело выгнулось в последнем спазме, сжимая его с невероятной силой. Этого хватило. Он вогнал себя в неё в последний раз, глубоко, до упора, и замер, чувствуя, как оргазм накрывает его волной — ослепительной, сокрушительной, вырывая из груди низкий, сдавленный стон. Он пульсировал внутри неё в такт её последним судорогам, и мир на секунду исчез. Они рухнули, тяжело дыша, Он чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как тело расслабляется. Тишина была гулкой, но уже не враждебной. Только тиканье часов и их сбитое дыхание. Он смотрел на линию её спины, на позвонки, выступающие под кожей. Хотел коснуться, погладить, сказать что-то важное. Но не посмел. Она заговорила первая. — Это дно. Он замер. — Что? Она медленно повернула голову. В полумраке её глаза блестели — не от слёз, от той странной, ледяной ясности, которая приходит после бури. — Это дно, Килиан. Теперь мы в нём побывали. Она села на кровати, спиной к нему. Начала собирать одежду молча, не спеша, затем вышла. Чейз встретил её у двери, сунул мокрый нос в ладонь. — Пошли домой, — прошептала она. На лестнице остановилась, прижалась лбом к холодной стене. Внутри было странно пусто. И в этой пустоте, где-то очень глубоко, теплилась крошечная искра. Не надежда. Что-то меньшее. Но живое. Она сделала глубокий вдох и пошла вниз.