broken girls in love

Солнце. Солнце Московская любила, вот только родной город в последнее время хорошей погодой не баловал, ведь небо было затянуто серыми тучами почти все дни в неделю. Однако у неё своё солнце было. Немного уставшее, с чёрными волосами чуть ниже плеч и гитарой за спиной. Ее солнце теперь завали Соня Татищева. А, нет, Сонечка Татищева. Она, правда, смущается, когда ее так называют, но Даниэле это только в радость. И сейчас бы ей к Сонечке, на коленках у неё полежать и руки уложить ей на бёдра, смутив до невозможности, а не сидеть на собрании отца и вникать во все тонкости договора. Вот и зачем ей слушать про проектирование нового здания? Ей сейчас спать хочется, а может и кофе выпить. Литр. Девушка потёрла лицо и наклонилась к тексту договора, который ей передал отец и стала вчитываться в его содержимое. Пришлось его переварить и, наклонившись к отцу, высказать своё мнение. Тот ей лишь кивнул и продолжил разговор с главным инженером. Константин Уралов. Хороший мужчина, немногословный и очень трудолюбивый, еще и с дядей Сашей в ладах. Московская с ним иногда парой слов перекидывается, просит объяснять иногда схемы и чертежи, в которых ничего не смыслит, на что тот кивает и принимается рассказывать все понятно и доступно. Даниэла понимает, что переймёт этот бизнес лет через двадцать, выбора просто нет, поэтому и разбирается, чтобы уж совсем не пасть в глазах отца. И это учитывая то, что она гуманитарий, а не технарь, не разбирающийся во всей этой дребедени. Когда эта небольшая встреча закончилась, девушка сразу вылетела из кабинета отца, опираясь на стену и облегченно выдыхая. На часах, что висели на стене, было ровно четыре часа дня. Она еще успеет сделать уроки и порешать пробники по английскому. — Даниэла, — сказал голос сбоку, от чего она вздрогнула. Уралов, — Прощу прощения, что лезу не в свое дело, но хотел спросить. Вы с Соней подруги? — Да, а что, Константин Петрович? — поинтересовалась девушка, поднимая голову. Все же, ее сто шестьдесят два сантиметра были не той чертой, которой она могла гордиться. — Вот и хорошо, она про тебя много рассказывала, — кивнул тот, тоже глядя на часы. — Подождите, а откуда вы ее знаете? — спросила Московская, только в тот момент сообразив, что что-то не так. — Я дружу с ее братом, — кратко пояснил тот. — Тогда ясно, — вздохнула Даниэла. Как же она устала за эти две недели. Отдыхала ли Московская на каникулах? Обижаете, какой там отдых. ЕГЭ само себя не сдаст, танцы сами себя не выучат. Но что хорошо, так это сон. С ним у неё начались проблемы еще года два назад, поэтому без препаратов бывало сложновато. Однако Татищева, узнав об этом всеми правдами и неправдами, стала перед сном по видеосвязи играть ей на гитаре. При чем она еще и пела, даже выучила ее любимую песню. Корейский из ее уст звучал просто невероятно красиво, хоть немного и неумело. Нежно и очень мягко. Так засыпать было в разы спокойнее. Телефон в кармане Даниэлы затрещал, оповещая о звонке, от чего она его достала и взглянула на экран, думая ответить или нет. На нем высветилось «Сонечка». Девушка тут же подняла трубку, даже не скрывая улыбки. — Привет, — произнёс голос на другом конце, — Какие планы на сегодня? — Ой, Сонечка, привет, — поздоровалась та, накручивая локон на палец, — Да вроде никаких, — соврала Даниэла, понимая, что к черту сейчас учёбу надо послать, — А у тебя? — К нам сегодня Юрин друг приехать должен, — рассказала Татищева, — Можешь прийти, если хочешь, Юра не против. — А друга не Уралов Константин зовут? — спросила девушка, ловя удивленный взгляд мужчины, — И да, я была бы рада прийти. И Катю я давно не видела, так что ждите меня где-то через полчаса. — Хорошо, — пробормотала Соня, чем-то шумя у себя в комнате, — Только давай быстрее, а то холодно на улице уже, а ты без шапки ушла. — Мы как пара женатиков разговариваем, не заметила? — хитро сощурила глаза Московская, ожидая ответа Татищевой. Тот всегда ей нравился. — Даня, ну что ты… — смущённо пробурчала девушка, слыша смех с другого конца. — Хорошо-хорошо, я быстро, скоро буду, — а после сбросила звонок, все еще улыбаясь и уже глядя на часы в другими эмоциями. У неё есть почти пять часов, чтобы побыть с Соней. Мужчина рядом посмотрел на неё и тоже не сдержал улыбки. Он был рад, что Соня дружит с такой хорошей девушкой. — Можем вместе поехать, — предложил Константин, кивая на свою машину, что еле виднелась из окна двадцатого этажа. Девушка лишь кивнула, а после зашла быстро в отцовский кабинет за вещами. — Дядь Саш, пап, я ушла, — весело бросила та и так же быстро выбежала наружу. Уже спустя несколько минут она уже сидела в машине Уралова, который отбивал ритм песни с радио пальцем по рулю. Было комфортно и спокойно несмотря на то, что этот парень, которого мужчиной называть уже не хотелось. Он, в свете вечерних огней и заката, походил на уставшего парня, которого уже замучила жизнь своими выкидонами. И Даниэла так хорошо его понимала. — Давно вы с Соней дружите? — поинтересовался парень, заворачивая в сторону. — Пару месяцев, — пожала плечами Московская, подпирая подборок ладонью, — Она очень хорошая. — Раз уж с ней дружишь, то даже не думай предавать ее или играть на чувствах, — предупредил Константин, посмотрев с ноткой недоверия. — Я и не собиралась, — покачала та головой, говоря следующие слова тихо — Не хочется ее терять, я бы не посмела. Уралов еще раз посмотрел на неё, но уже с неким одобрением. Тогда он может быть спокоен, раз уж Московская не собирается делать чего-то плохого. Это хорошо, если она не будет похожа на своего отца. По рассказам Саши, Михаил Юрьевич к своей дочке был холоден и очень строг, скуп на эмоции и любовь. Московский в роли папы явно успел провалиться, ведь в его силах было лишь скидывать ей деньги на жизнь да свою личную жизнь обустраивать, что получалось лучше, чем заниматься ребенком. А его дочка растёт сама по себе, получая от Романова любви больше, чем от родного отца. Косте было даже жалко ее. Однако эта девочка теперь дружит с Соней, старается окружить какой-то заботой, по словам самой Татищевой, сама делает какие-то шаги навстречу. Когда они приехали, на часах была уже половина пятого вечера. Уралова сегодня отпустили пораньше, чем он решил воспользоваться и прийти в гости к Татищевым. Около подъезда стояла курящая Соня, укутанная в куртку брата, и высматривала Московскую. Та, подмигнув Косте, стала подкрадываться, пытаясь сделать это как можно тише. Парень лишь покачал головой и приподнял уголки губ. Какие же они еще молодые и глупые. — Сонечка, мы уже тут! — воскликнула Даниэла, почти запрыгивая на спину девушки. Та от испуга выронила сигарету и сама чуть не закричала, а после выдохнула. — Дань, до инфаркта меня доведёшь, — вздохнула та, чувствуя руки Московской на своей шее. — А я с Константином Петровичем приехала, на работе у отца встретились, — поделилась она, становясь перед Татищевой. — Константин Петрович? — насмешливо выгнула бровь Соня, — Константин Петрович, давай сюда шуруй! — А как его еще называть? — спросила Московская, проходя в подъезд. — Костя. И давай вне работы на «ты», — ответил Уралов, закрывая дверь за девушками. — Тогда можешь называть Даня, — сказала та, привычно беря Соню за ладность. Она в последнее время стала более мягкой и заботливой, даже чуть-чуть послушной и счастливой. Боль от одиночества, равнодушия отца и страха быть на втором месте уходили, когда рядом была Соня. Она менялась рядом с Татищевой и ни при ком другом. Страха от этого не было, только глупая радость от того, что она больше не одна и кто-то хочет быть рядом с ней. Все трое скоро оказались в тёплой квартире и стали разуваться. Катя тут же выскочила из-за угла и обыденно кинулась в объятия Уралова. Тот подхватил ее на руки и усадил на своё предплечье, ероша ее волосы. — О, Даня, ты тоже к нам пришла! — радостно сказала девочка, наклоняясь вниз к гостье. — Полный дом людей, еды на вас не напасёшься, — усмехнулся Юра, выглядывая их кухни, — Давайте все чай пить. Спустя несколько минут они все сидели на маленькой кухоньке. Табуреток было всего четыре, из-за чего Катя сидела на коленках у брата. Она все тянула руки к тарелке со сладостями, но получала лишь возмущения Сони. Мол, чай еще не вскипятился. Девочка же в ответ корчила ей рожицы да хмурилась, не оставляя попыток умыкнуть конфет. Юра же с улыбкой наблюдал за сёстрами, пока Костя рассматривал его самого. Что тут вообще происходит, подумала Московская, неловко бегая глазами по комнате. Никогда бы она не поверила, что Константин Петрович, такой перспективный и амбициозный работник, который уверено шагает по карьерной лестнице вверх, любит кого-то вроде Юры, который сам держится на пачке сигарет и честном слове. Когда чайник вскипел, Соня встала на ноги и стала разливать кипяток и заварку по кружкам, что стояли напротив каждого. Катя тут же схватила сладости и запила чаем. И как такая малышка может пить такой горячий чай? И у них это, похоже семейное. Что Соня, что Юра так же спокойно хлебали горяченный чай, о чём-то говоря. Даниэла же с Костей дули на кружку, надеясь, что это хоть как-то поможет остудить напиток. — Дань, давай тебе чай разбавлю? — предложила девушка, заметив, что гостья не пьёт. — Нет-нет, все хорошо, сиди, он сам остынет, — покачала головой Московская, глядя ее по предплечью. — А мне ты предложить помощь не хочешь? — возмутился Уралов, кивая на свою чашку. — А ты сам, — пожала плечами Соня, закидывая в рот печенье. Юра же, наблюдая за этой перепалкой, рассмеялся и взъерошил волосы Сони. Спустя час девочек очень неделикатно прогнали с кухни, поэтому все трое сидели в комнате Сони и Кати. Сейчас последняя увлечённо плела фенечки, сказав, что это парные браслеты для них. Даниэла на это улыбнулась и погладила ее по макушке. Девочка явно была просто в восторге от гостьи. А Соня… А что Соня? Она эгоистично ждала, пока младшая сестра убежит к брату с Костей и оставит их наедине. О, как же ей хотелось прикоснуться к ее волосам или обнять привычно, а, может, если повезёт, они лягут на кровать и просто будут… рядом, как и все те разы, что Московская приходила к ним в гости. И бог словно услышал мольбы Татищевой-старшей. Катя, как только крепко завязала фенечки на их запястьях, убежала на кухню донимать брата с Костей. Соня с улыбкой посмотрела ей вслед и закрыла дверь. Они остались одни. Даниэла тут же завалилась на ее колени и закрыла глаза. Ее юбка задралась до середины берда, оголяя ноги, обтянутые капроновыми колготками. Соня задержала взгляд на низ всего на мгновение, а после стыдливо отвела его, уставившись в стену. Как она вообще посмела подумать о чём-то таком? Как же это глупо. И безнадежно. Московская уложила свои руки на ее талию и уткнулась носом в живот, который был закрыт домашней футболкой непонятного серого цвета. От неё пахло дешевым табаком и каким-то теплом. Теперь этот аромат ассоциировался у Даниэлы с домом. Потому что Соня за это короткое время стала для неё этим домом. Внезапно телефон Даниэлы затрезвонил, от чего она недовольно сощурилась и нащупала его за своей спиной, поднося к уху. — Слушаю, — расслаблено пробормотала девушка, еле как открывая глаза. — Даниэла, не хочешь мне рассказать, куда тебя повёз Константин Петрович? — немного возмущённым голосом спросил отец на том конце. Это даже заставило Московскую распахнуть веки. Что-то новенькое. — Пап, я пошла в гости к подруге, — пояснила девушка, устроившись на кровати удобнее, — А Константин как раз собирался к ее брату, вот вместе и поехали. — И что это за подруга? — поинтересовался отец, чем снова поразил Даниэлу. — Соня Татищева, одноклассница моя, — пояснила девушка, распуская косу, которая уже порядком ей надоела. — Хорошо, познакомишь нас потом, — сказал он, как-то непривычно вздыхая. — Миш, будь добр, дай трубку, — раздался голос дяди Саши рядом с отцом, — Дань, привет. Как твои дела, сегодня совсем не успели поговорить — ты сразу рванула куда-то, я уж запереживал, — сказал мужчина, от чего у Даниэлы на сердце потеплело. — Да у меня все просто замечательно, сейчас в гостях у подруги, — рассказала с улыбкой девушка, — У вас как дела? — Да тоже все замечательно, выходные же, — она точно уловила в его тоне нотки радости, — Ты долго не засиживайся, а то потом идти по улице будет небезопасно. — Конечно, — кивнула та, намереваясь остаться у Татищевых на ночь, — Тогда хорошо вам отдохнуть, а я пойду. После этих слов она скинула звонок и облегченно выдохнула, садясь и прям лицо где-то в области сониных ключиц. Как же она устала. А от Сони так приятно и успокаивающе пахло, что она просто не удержалась. — Дань, ты чего? — смущённо прошептала Татищева, гладя девушку по длинным волосам. — Ничего, просто давай так посидим, — попросила еле слышно Московская, снова укладывая руки на ее талию, — Пожалуйста. После этого измученного «пожалуйста» Соне стало как-то больно и неприятно. Даниэла старалась не показывать своих усталости или боли, недосыпа или недостатков, тщательно их скрывая за слоями косметики и дорогой одеждой. Она всегда была примером для всех, даже идеалом, который недостижим. А такие люди, как правило, не имеют права показать настоящих себя. Их уже посадили на эту вершину, у них нет выбора. Однако сейчас Даниэла стала Даней, которая, словно кошка, ластится под руку. Она больше не надевает маски и не делает из себя кого угодно, но не себя. Сейчас Московская не стесняется лечь в некрасивую позу, потереть глаза и почесать голову самым неженственным образом. Сейчас она разнеженная и размякшая, как сливочное масло, посапывает тихонько и просто… Просто великолепна в своей простоте и открытости. — Дань, — прошептала Татищева, на что услышала мычание, — Хочешь на ночь остаться? Юра уже разрешил. — Очень хочу, — ответила девушка, прижимаясь к груди Сони еще крепче, — А Костю мне жалко. Хороший парень. — И не говори, — вздохнула та, поглаживая Данины длинные локоны, — Юрка-то тот еще балбес и все не замечает. А Костя сохнет по нему уже лет десять, если не больше. — Да ладно? — изумилась Московская, — Надо же, какая верность. А ты бы так не хотела? — Как? — Чтоб тебя так же долго любили и были рядом? — пояснила Даниэла, смотря в окно. Снег. — Не знаю, — пожала плечами Татищева, еле как дыша. Вся проблема в том, что она уже больше года влюблена в девушку, которая сейчас ее так нежно обнимает и льнет ближе, не понимая, что творит. — А мне бы хотелось, — поделилась девушка, — Это ведь так романтично, хоть и эгоистично. Приятно же, когда тебя… просто любят за то, что ты, это ты. Соне эти слова и ножом по сердцу резанули, и бальзамом стали. И поцеловать Московскую до ужаса хотелось больше, чем обычно. Она лежала на ее кровати уже без макияжа и прически, в ее футболке и своей юбке, которая сильно задралась, и, самое главное, в ее руках. Даниэла внезапно посмотрела в ее глаза и коротко чмокнула в лоб, заставив Татищеву раскраснеться. — Спасибо, что не прогоняешь, — тихо сказала та, поправляя юбку, словно назло Соне, — Мне… не к кому идти, похоже, кроме как к тебе. Татищева на эти слова могла лишь прижать подругу к себе и уложить подборок на ее светлую макушку. — У тебя волосы приятно пахнут, — пробормотала Московская, забываясь носом в ее локоны, — И кожа мягкая. Соня, похоже, доживает свои последние дни. Да как она может говорить такие вещи?! Прямо ей в ухо, обжигая своим горячим дыханием, заглядывая в ее лицо своими небесными глазами, улыбаясь так сладко… Будто они вместе и вот-вот Даня ее поцелует. Однако сейчас всего лишь держит ее сердце в своих мягких светлых ладошках. И Татищева вовсе не против. Московская ластилась так неспроста — она прекрасно понимала, что может в любой момент этой близости лишиться. Неясно, правда, как и почему. Просто был страх потерять это чувство защищенности и комфорта. Ни с кем и никогда ей не было так хорошо. Никто не был с ней так обходителен и нежен. Даниэле хотелось чувствовать эти объятия и дальше. Вот только именно в сониных руках, а не чьих-либо других. Московской нравились ее шершавые пальцы на себе, мягкие-мягкие волосы ниже плеч, что были немного неравно обстрижены и вились волнами, взгляд, наполненный заботой, и… Вся она ей нравилась. От этих мыслей сердце Московской участило своё биение, однако вида не подала, держа эмоции под контролем. Не хочет она показывать сейчас свои переживания. Сейчас она хочет послушать размеренное дыхание Татищевой, которая немного подрагивает от чего-то. Кажется, Даниэла поняла причину своих смешанных чувств. Похоже, она влюбилась. И… Возможно, это даже хорошо. Когда Соня лежит рядом и обнимает так, что расплавиться по ее руками можно, Московской все хорошим кажется. Даже трудная неделя, полная учебы и еще одна встреча с отцом по делам в компании. Если Татищева будет рядом, она все выдержит. Еще и улыбнётся всем назло.

***

— И что бы ты сказала, если предложили тебе подписать такой договор? — спросил Михаил, кивая на бумаги перед дочерью. — Переделайте договор, пожалуйста, могу посоветовать вам хорошего юриста, — ответила Даниэла, заправляя прядь за ухо. — Верно, — кивнул мужчина, — Что скажешь про эти чертежи? Девушка всмотрелась в огромные листы, которые пододвинул ей мужчина подушечками пальцев. Ничего не ясно ей в этих палочках и цифрах. Хотелось выбросить все этот окно к чертовой матери. — Ну так что? — Михаил ткнул в чертежи спустя несколько минут молчания. — Я… Не разбираюсь в них, — с еле скрываемым стыдом ответила Даниэла, зажмуривая глаза. — Плохо-плохо, — мужчина покачал головой, — А уже стоило бы начать в них разбираться. Юридический факультет в МГУ это, конечно, хорошо, но тебе в будущем придётся управлять этой компанией. Ты же это понимаешь? — Я понимаю, — проговорила сквозь зубы Московская, сжимая кулаки под столом. Она уже не может держать свои злость и боль внутри. — И что дальше? — выгнул бровь Михаил, ожидая от дочери привычного «Я буду стараться лучше, пап». — Хватит, — тихо, даже еле слышно, сказала Даниэла, медленно поднимая взгляд. — Что? — переспорил мужчина, дежурно улыбаясь, при этом явно путая ее с подчиненной. — Хватит, — громче повторила девушка, смотря в глаза отца, — Да, хватит. — Что «хватит»? — сказал Михаил, складывая руки в замок. — Можешь… вести себя как… отец, — выдавила Даниэла, явно боясь своих слов, — Пожалуйста. После… Смерти мамы ты… ты… Девушка просто не понимала, зачем все это говорила. Просто за годы накопилось уже столько, что держать в себе было невозможно. Ее мама погибла в автоаварии. Даниэле было восемь лет. Она не любит думать о тех временах да и ее психика блокировала эти воспоминания, оставляя лишь ничтожные крохи от прошлого. Отец, спустя три года, познакомил ее с дядей Сашей, предоставив его как своего друга. А дальше ей не хочется думать. Потом она, когда ей было одиннадцать, вела себя ужасно. — А как кто я себя веду? — изумился Михаил, отодвигая чертежи в сторону. — Не знаю, но точно не как отец, — прошептала девушка, еле сдерживая слезы от обиды. Глупо говорить с отцом о таких вещах. — И в чем же это проявляется? — снова спросил тот. — Ты… ты… тебе на меня плевать, ты… — после этих слов Московская закрыла лицо руками, не желая показывать отцу свои слёзы. Внезапно дверь в кабинет распахнулась и внутрь вошёл Романов. Московский тут же смягчился и улыбнулся уже по-настоящему, смотря на часы. Восемь вечера. Однако настрой Московского разрушил возмущённый взгляд Александра, который в первую очередь упал на Даниэлу. Та сидела вся напряженная, немного подрагивала и уже явно не справлялась с тем, что происходит. — Данечка, что случилось? — участливо поинтересовался Александр, садясь рядом с девушкой. — Да… Да все хорошо… — заверила его та, открыв лицо, — Просто не выспалась и ною. А тут папа сидит, вот и решила на него все это вылить. Еще и с чертежами… Ничего не ясно, — Даниэла вымученно улыбнулась, — Пап, ты извини меня, зря я вспылила. — Ну вот, так бы сразу, — выдохнул Михаил. — Правда? — недоверчиво спросил Романов, приобняв девушку за плечо. — Да, дядь Саш, не переживайте, — кивнула Московская, — Я пойду, а то поздно уже. — Да, на улице темно, сразу домой, — велел отец, постучав пальцами на столу. Даниэла через несколько секунд, стараясь сделать свои движения мне рваными и дёргаными, взяла свои новую сумку и тёплое пальто с шарфом, а после, кивнув мужчинам на прощание, вышла в коридор. Еще нельзя плакать, держи себя в руках, повторила мысленно девушка, с улыбкой прощаясь с работниками. Те всегда спрашивали о ее успехах в школе, хвалили ее ум и красоту, а некоторые даже старались выслужиться перед дочкой босса излишней лестью. Однако сегодня таких идиотов на ее пути не попалось, поэтому Московской удалось вполне себе спокойно добраться до выхода из многоэтажного здания. Надев верхнюю одежду и выйдя на улицу, Даниэла направилась в сторону парка рядом и буквально рухнула на лавочку. Дорожки освещались желтыми фонарями, они были присыпаны снегом, который таял около колодцев, а пожухлые листья проглядывали из сугробов. Погода была холодная, ветер словно за щеки и губы кусал, от чего плакать еще сильнее хотелось. Девушка, буквально отшвырнув от себя дорогую сумку на другой конец скамьи, уже который раз за этот час спрятала лицо в холодных ладонях. Слезы потекли сразу, а всхлипы все никак не вырывались из груди — стыдно делать это на людях, которых на улице толком и не было. Ей было так больно. Так обидно. И так стыдно. Почему она сорвалась именно сейчас? Отец и правда уже… Слишком перебарщивает. Снова это недовольство в глазах, слова о том, что она недостаточно старается, и, вишенка на торте, отрицание своих ошибок. Неужели так сложно сказать обычное «молодец», ради которого его единственная и родная дочь упахивается сутками и убивает себя каждый день изнутри? Почему родной папа, который десять лет назад называл ее принцессой и катал на плечах, сейчас относится так равнодушно и, наверное, жестоко? От таких мыслей разбивается ее без того больное сердце. Ну от чего ее не могут любить просто потому, что она такая, какая есть? Она правда не достойна отцовской любви? Телефон, лежащий в кармане, затрезвонил, от чего Московская вздрогнула и тут же его достала. На экране высветилось «Сонечка^^», от чего девушка улыбнулась сквозь слёзы. — Да, Сонечка, — дрожащим голосом сказала Даниэла, понимая, что ее пальцы начались трястись. — Ты уже дома? — спросила Татищева, однако она сразу заметила подозрительные интонации в голосе подруги, — Подожди. Что-то случилось? — Нет-нет, не переживай, — проговорила Московская, начиная тереть глаза руками, — Я от папы сейчас в квартиру пойду, все хорошо. — Дань, скажи мне, что случилось, — вздохнула Соня на том конце, — Мне можно верить, ты же знаешь. — Да все хор… — спустя несколько мгновений девушка снова тихонько заплакала, прижимая горячую трубку к уху, — Извини, извини, извини, извини… — затараторила та, ненавидя себя за очередную слабость. — Данечка, тише, тише, — стала ее успокаивать Татищева, — Давай я приду? Или лучше тебя заберу, сиди там, где сейчас сидишь. — Сонь, не стоит, уже ночь почти на дворе, — стала отнекиваться из вежливости Московская, понимая, что очень хотела бы увидеть ее больше всех сейчас. — Именно поэтому я за тобой сейчас и собираюсь, — ответила девушка, параллельно крича брату, что сегодня останется у Дани. Тот, на удивление, попросил не пить и не спать с кем попало. Ее заставило это улыбнуться. Тоже так хотелось, — Жди. После этого разговор прекратился, однако Даниэла все держала телефон около виска. Пронзительное пиликание резало по слуху, но улыбка с ее лица, которое все еще было влажным от слез, никуда сходить не хотела. Московская подняла голову вверх и посмотрела в небо — луна мягко светила, обволакивала собой всю Москву. Порой Даниэле казалось, что нет ей места в родной столице. Верно. В столице места нет. А вот с Соней всегда есть. Татищева оказалась на месте уже через тридцать минут. Она стала выискивать подругу глазами по всему парку. Найдя ее, сгорбившуюся на лавочке в бежевом пальто и сером шарфе, та побежала прямо к ней. Подойдя к скамье, она замерла на несколько мгновений, но, все же, села рядом с Даниэлой. Соня без слов притянула ее к себе и стала гладить по идеально уложенным волосам. А Московская, коротко взглянув на неё, уткнулась носом в ее тёплую шею, от которой уже приятно пахло дешевым табаком и чем-то сладковатым. Несмотря на то, что уже стоял конец ноября, ей все равно было не холодно. Уютно и защищенно она чувствовала себя в руках Татищевой, которая пару секунд назад оставила легкий поцелуй на ее макушке. — Пошли к тебе, спать пора, — сказала Соня, чуть отстраняя девушку от себя, — Завтра как раз отменили уроки, выспишься. Даниэле так хотелось сейчас притянуться ее к себе поцеловать. Однако она всего лишь кивнула и на ватных ногах встала на землю, подхватывая сумку, которую уже припорошил снегопад, как и ее голову. — Давай, — кивнула Московская, беря ее за немного шершавую тёплую ладонь. Соня уже перестала реагировать столь заметно и ярко на такие движения подруги, однако все равно чуть смутилась, пряча эту эмоцию за кашлем. Они шли по вечерней Москве, почти ничего друг другу не говоря — им было о чем помолчать. Мороз, снег и грязь под ногами никак не портили этой атмосферы. Все равно было… Очень хорошо. Татищева впервые была у Даниэлы дома, в отличие от последней, которая заходит к ней каждую неделю. В квартире Московской убрано, аккуратно, но совсем неуютно. Все было таким холодным, чуждым будто и таким одиноким. Прямо как Даниэла. Она уже сняла верхнюю одежду и открыла шкаф, без зазрения совести скидывая ее туда. После девушка помогла раздеться гостье и осторожно повесила ее куртку на крючок. Даниэла почти сразу показала ей, где находится ванная, а сама завалилась на диван на кухне, которая была совмещена с залом. Когда Татищева вернулась, девушка уже лежала на боку, свесив ноги и подложив руку под живот. Она выглядела такой уставшей, что хотелось ее укутать в плед и отправить спать. — Могу я приготовить поесть? — спросила Соня, подходя к столу. — Мгм, у меня там было вроде что-то в холодильнике, — согласилась хозяйка квартиры, решив встать и подойти к девушке. — Тогда давай я макароны с тушенкой сделаю? — предложила та, осматривая холодильник на наличие продуктов, а после оглядываясь. — Конечно, — кивнула Московская, садясь прямо на столешницу рядом с плитой. Татищева же улыбнулась, смотря на неё, такую уже расслабленную. Она зевала, прикрывая рот ладонью, осоловело хлопала глазами и почти носом клевала. Пока Соня готовила, Даниэла внимательно за ней наблюдала и помешивала лопаткой содержимое сковородки, периодически воруя мясо и складывая его себе в рот. Она словно снова стала Даней, которую прятала столько лет. Такую Московскую могла видеть Татищева, о чем последняя даже не догадывалась. Ей пока и не надо знать — рано ещё. По итогу кушала только Соня, а Даниэла все пыталась справиться со своей причёской и шпильками в ней. Только спустя десять минут она смогла облегченно выдохнуть и кинуть на стол резинки и шпильки, откидываясь на спинку дивана. Волосы ее рассыпались волнами по плечам, обволакивая все руки Московской. Татищева так хотела к ним прикоснуться и накрутить пару локонов на пальцы. Девушка от таких мыслей сглотнула и отвернулась к окну, но через несколько мгновений взгляд метнулся обратно, но уже сместился с волос на руки. Те уже не дрожали и покоились на коленях Московской, которые привычно были обтянуты чёрными капроновыми колготками и чёрной юбкой. От мыслей о том, что Даниэла выглядела бы лучше без этой юбки, Соня опешила и уставилась в свою тарелку, пытаясь отогнать такие идеи. Стыдно было очень. Но желание было ещё больше, чем чувство стыда. Татищева еле слышно выдохнула, встала из-за стола и быстро помыла грязную посуду. Даня в этот момент уже лежала на своих сложённых руках и пялилась в стену. Соня подошла к девушке и погладила по голове, опускаясь к ней. — Даня, пошли спать, — прошептала та, убирая Московской волосы на другое на плечо, — Уже десять часов, надо выспаться. У тебя завтра тренировка, так что давай. Я с утра тебе приготовлю поесть. — Ага, — вздохнула Даниэла, потирая красные глаза. По приходу в спальню Даниэла дала гостье свою домашнюю футболку и стала сама переодеваться, повернувшись полубоком. Еле как стащив с себя рубашку, она осталась в кружевном бюстгальтере и юбке, уже стянув плотные колготки. Соня невольно задержала свой взгляд на ее оголенных ключицах, а после опустила его ниже, тихо сглатывая. Она тут же зажмурилась и быстро сменила одежду. Щеки горели нещадно не только от стыда и смущения, он и желания прикоснуться к фарфоровой коже и сжать легонько. Татищева в злости на себя взъерошила волосы, от чего те стали похожи на гнездо из чёрных веток. Только птиц не хватало. Даниэла прикоснулась к ее плечу со спины, от чего Соня вздрогнула. Первая мягко приподняла уголки губ и кивнула уже расправленную кровать. Ты была достаточно большой для двоих человек, однако не очень широкой. — Мы… будем спать вместе? — спросила Татищева, понимая, чтоначинате мелко дрожать. — Холодный жесткий диван тебе нравится больше, чем мягкая кровать с тёплой мной? — хмыкнула Московская, направляясь к постели. Соня, подхватив лёгкое настроение девушки и откинув свои глупые мысли, покачала головой. Сейчас не до ее постыдных желаний. Надо разобраться с Даниэлиными проблемами. Она легла рядом с Даней и потушила светильник у изголовья кровати. Последняя к ней тут же прижалась и обняла ногами за талию, крепко прижимая к себе. Татищева тут же почувствовала, что привычная нежность растекается по всему телу. — А теперь расскажи, пожалуйста, что случилось, — попросила Соня, мягко поглаживая подругу по волосам. — Да я… — хотела уже начать врать та, но ощутила мерзость от самой себя, когда осознала, кому хотела солгать, — Папа. Я просто устала от его… Ожиданий и равнодушия. Неужели я… — на этих словах из ее груди вырвался тихий всхлип, — Не заслуживаю любви? — Дань, не говори так, — чуть хрипло сказала Татищева ей куда-то в макушку, — Ты заслуживаешь всего самого лучшего. И любви, и мечт, и счастья, и заботы. Твой отец — не тот человек, который достоин тебя. Не слушай его больше. Никогда. Московская, услышав это, позволила себе заплакать и задрожать своим плечам. Чуть шершавые и мозолистые ладони Сони гладили ее лопатки, руки и все, до чего пальцы дотягивались. Даниэла расслаблялась под ласковыми касаниями, продолжая рыдать и трястись, прекрасно зная, что Соня — единственный человек, при котором она может позволить себе слабость в виде слез. Татищева укрыла их тёплым одеялом и заправила данин локон за ухо, сдерживая себя от того, чтобы оставить поцелуй на открытой шее. Она могла лишь легонько ее погладить по виску, поправив лямку майки Московской, которая сползла вниз. — Спасибо, что ты рядом, — почти уже уснув, поблагодарила еле слышно Даниэла, — И почему мы до сих пор не вместе? -Я всегда буду рядом, — ответила Соня, еле как скрывая смущение от последней фразы. Сколько бы раз подруга не говорила ей таких вещей, Татищева никак не может привыкнуть к таким словам. Хоть это и была шутка, что она понимала, от этих слов становилось приятно. Все же, такой прогресс за почти три месяца даёт надежду на что-то большее. А Соне всегда было свойственно верить в лучшее.

***

Середина декабря. Для Татищевой это всегда было самое сложное время в году. Пятнадцатого декабря ее родители разбились в автоаварии. А сегодня четырнадцатое число. Соня сидела на кухне и пила кофе, при этом куря как не в себя. В этот вечер Катю и Юру Костя позвал их в гости, а вот она отказалась простудой, что не было ложью. Но все равно сидела и курила, смотря в дырку на ручке шкафа. На душе было просто паршиво. Одиночество и боль от потери родных так и захлестывали, не давая думать о чём-то другом. Так ей снова хотелось очутиться в руках мамы и послушать ее колыбельную, которую пела еще бабушка. Хотелось снова съездить с папой на рыбалку и надеть его огромные сапоги, слушая отцовский смех. Соня мечтала еще немного поговорить с родителями, поделиться всем, что происходит в ее жизни. Рассказать о Дане, которая стала ее светом, как бы лирично это не звучало. Хотелось попросить совета у мамы, как ей быть с ней, полежать на коленях и послушать, как мама журить будет за глупость и нерасторопность в делах любовных. А папа бы потрепал ее по волосам и рассмеялся, ставя чай на стол, подзывая Катю с Юрой. Эти чувства уже душили ее. Почему родители не рядом, когда так нужны? Почему они оставили их так рано? Неужто так и должно было случиться? Если бог всё-таки есть, то он явно не милосердный отец своим детям. Он жестокое существо, которому нравится смотреть на чужими страданиями, на которые он детей своих и обрёк. Татищевой было страшно. Ее будущее туманно, непонятно и нестабильно. Кем она станет? Как она будет сдавать экзамены? Что будет с Катей? А как же Юра, который свои мечты закопал ради того, чтобы сестры могли жить нормально? Откуда взять деньги на репетиторов? Где еще заработать денег, чтобы на все всегда хватало? Что ей делать? Страх за свою жизнь давил на горло и дышал прямо в затылок, не давая жить спокойно. Как ей быть со всеми проблемами? Порой бывают времена, когда денег и правда не хватает. Особенно зимой. Зарплаты на заводе не повышали, однако коммуналку поднимали, что отражалось на бюджете. Бывало, что юрину зарплату урезали, никак это не объясняя, даже премий лишали, а сонины ученики часто на месяц-два куда-то уезжали, из-за чего и ее доход становился меньше. Тогда они занимают у Кости, чувствуя при этом дикую вину за такие действия. Уралов же просил не переживать, стараясь все равно приносить какие-то продукты, иногда всовывая им их насильно. Он прекрасно понимал, что нужна его помощь. И всегда оказывался рядом, когда это было необходимо. Соня поставила пустую кружку в раковину и достала новую сигарету из пачки, почти сразу ее поджигая. Затянувшись, девушка немного успокоилась. На часах семь вечера. Слез давно не было — уже все выплаканы. Теперь боль резала изнутри и не могла просто так выйти наружу. Да и не хотелось кому-то рассказывать о своих проблемах — она сильная и никого грузить не будет своим дерьмом. Да, она сильная. И пока надо отставить свои глупые мысли и загоны в сторону.

***

Четверг. Татищевой этот день нравился — она обычно по четвергам провожала Даниэлу на тренировки по танцам. Однако сегодня Московская попросила этого не делать, а прийти после и подождать возле входа. Соня же лишь пожала плечами и кивнула. И вот, время уже перевалило за восемь часов, Татищева сидит на лавочке и снова курит, пытаясь пяткой разбить замёрзшую лужу. Получалось совсем плохо — она промёрзла до самого дна. У Сони было странное предчувствие, которое скребло все внутри каким-то странным образом. Не было неприятно и паршиво. Просто какое-то волнение, которое она подавляет никотином. Тот давал ей призрачное ощущение легкости и еле заметное головокружение. Приятно. Дверь танцевальной школы распахнулась и на улицу вышла Даниэла. Краснощекая, с горящими глазами и улыбкой до ушей. Одним словом — счастливая. Татищева тоже приподняла уголки губ, подхватывая веселое настроение подруги. Сердце у Сони заёкало при виде подруги. Она была такой прекрасной и просто замечательной. Ну вот как она может быть такой? Татищева в последний месяц стала замечать, что кроме обычной нежности в голове стали появляться еще и другие мысли. Хотелось талию ее сжимать крепко, к себе прижимать и целовать так, что у обеих ноги ватными становились. Когда они лежать вместе на кровати, то сдерживать желание просто нависнуть над ее лицом и руку с шеи переместить ниже становилась все сложнее и сложнее. Первое время такие вещи пугали, а потом она просто приняла их как должное и следствие влюбленности. Московская с разбегу обняла ее, вырывая из дум почти врезаясь носом в ключицы и привычно прижимаясь к ней. Соня кинула сигарету на землю и затушила ту носком ботинка. Даниэла потерлась носом о ее кожу, от чего она чуть смутилась и тихо рассмеялась. — Мне нужно тебе кое-что сказать, — неожиданно сообщила Московская, отстраняясь. — Ну давай, — сказала Татищева, посмотрев на дисплей телефона. Восемь сорок три вечера. — Ты только не падай, ладно? — попросила девушка, заботливо поправляя воротник подруги, получив кивок в ответ, — Ох, не верится, что я тебе это скажу… — Дань, ты меня так не пугай, — проговорила Соня, заглядывая в глаза Даниэлы, — Что-то серьезное? — Именно. Очень серьезное, — пробормотала девушка, опустив взгляд, а после поднимая его, — Сонь, я люблю тебя. Будешь моей девушкой? Татищева, если честно, жалела, что не присела на лавочку. Мысли из головы будто испарились куда-то, оставляя лишь шок и что-то непонятное в груди, которое колотится и бьется быстро-быстро. А после по лицу расплылась неверящая и радостная улыбка, а из глаз тут же потекли слезы, падая куда-то на грудь. Она боялась, что все эти слова окажутся ложью, после которой Даниэла посмеётся и посмотрит со смешинкой на неё. Однако Московская ждала ее ответа, держа своими прохладными ладошками ее шершавые пропахшие табаком руки. Неужели к Соне спустя столько месяцев ожидания и безответной, как ей казалось, влюблённости повернулась удача и все это не шутка или сон? Даниэла пальцами стёрла слезинки с ее щёк и погладила невесомо по коже. Она терпеливо стояла рядом, не торопя Татищеву. Прекрасно же понимала, что такие слова надо переварить. Не дура ведь Московская была. И взгляды все замечала, и смущение чрезмерное на обычные касания, заботу и нежность в глазах, какие обычные обычные подруги не проявляют. Даниэла почти чувствовала, как кожа Сони горела под ее ладонями. Она почти физически ощущала ласку, которую та дарила. И ей это очень нравилось. Снег падал им на головы, жёлтый свет фонарей заменял луну, которую закрывали тучи, а ветер совсем легонько развевал их волосы. — Сонечка, ты согласна? — прошептала Московская, опустив свои руки на ее талию, спрятанную за слоем зимней куртки. Татищева все молчала, глядя на нее сверху вниз, а после опустилась к ее лицу. Остановившись на пару секунд, она прижалась к губам Даниэлы. Та лишь улыбнулась и уложила свои руки на ее шею, притягивая к себе еще ближе и чуть привставая на носочки. Колени Сони от волнения и радости подгибались, однако она крепко стояла на ногах, при этом удерживая размякающую Московскую. Последняя, казалось, висла на ней от счастья, гладя ее загривок. Ей хотелось еще ближе стать, сжать в своих руках крепче и получить ее еще больше. И она знала, что это получит. Чуть позже, но обязательно получит. — Это значит «да»? — тяжело дыша, спросила Даниэла, когда уже отстранилась от Татищевой. — Да, — трясущимся голосом ответила девушка, сжимая ее в своих объятиях. Татищева проводила теперь уже свою девушку до дома, даже прошла с ней на этаж, где рядом с входной дверью квартиры Московской урвала еще один поцелуй. Это было и правда похоже на какой-то бред, который закончится с уходом простуды. Однако вполне себе реальная Даниэла, которая довольно улыбалась ей в губы и водила бездумно руками по ее телу. Казалась, что еще немного, и Соня точно откинется прямо на этом месте. Вернулась Соня домой в девять пятьдесят два, улыбаясь и еле заметно шатаясь от радости. Она почти ввалилась в квартиру, стягивая ботинки и кидая на полку ключи с курткой. В коридор вышел Юра, с кухни послышалось «привет» от Кости. Тот стал захаживать к ним в гости все чаще и чаще. — Так, — подозрительно протянул парень, сложив руки на груди, — Ты почему поздно домой пришла? И чего такая счастливая? — Юр, вали к Косте, — добродушно сказала Соня, уже не стесняясь своей улыбки, — И пива мне налей, я сейчас приду. — Малая, ты попутала? Какое тебе пиво? — выгнул насмешливо бровь Татищев. — Ну, какое Костян купил, — бросила девушка, подходя к брату, — Ты такой у меня хороший, Юр, — она обняла его, от чего парень совсем удивился. — Соня, ты чего, заболела что ли? — он приложил ладонь к ее лбу, — Или… — тот недоверчиво сощурил глаза, — А у тебя там никого не появилось? — Все может быть, — загадочно кинула та и ушла в комнату переодеваться. — Ахуеть, а может она не прикалывается… — выдал Юра, — Катюш, налей-ка мне еще и водки. Соньку будем пытать и допрашивать.