broken girls in love

Предновогодняя суета всегда была принята для Дани, пусть и хлопотала она одна в своей квартирке. Отец предложил ей и дяде Саше поехать на эти каникулы на Филиппины, однако она решила отказаться в пользу своего отдыха на каникулах в полной тишине. Еще год назад она бы расстроилась и обиделась бы, но сейчас... Сейчас все замечательно, на столе лежат мандаринки, в холодильнике две бутылки хорошего шампанского от дяди Саши, а перед самой Московской ее домашняя работа по английскому. Гирлянда, украшавшая елку в углу рядом с телевизором, приятно мигала и успокаивала нервную Даниэлу, которая уже была готова рвать и метать. Новая лексика никак не оседала в ее воспалённом мозге, из-за чего она уже хотела в окно выпрыгнуть. Девушка раздраженно откинула листы на пол и упала на подушки, стуча ногами и руками по дивану. Вот только желания злиться или плакать уже не находилось. Сегодня ведь двадцать восьмое декабря, а это значит, что всего через пару дней будет Новый год, который она отметит с Татищевыми и Костей. Даниэла еще неделю назад всем приготовила подарки, упаковав их в разноцветную бумагу и прочее, в чем она только недавно стала разбираться, так как подарки дарить раньше толком некому было. А сейчас у неё как минимум есть Соня, которая обещала к ней зайти на ночевку, при этом велев ей отдохнуть получше. Вот как всегда она, подумала девушка, скидывая плюшевого медведя к листам с заданиями. Я же не впахиваю как не в себя, нахмурилась Московская, глядя в белый потолок. Мышцы у неё болели нещадно после вчерашней тренировки — три часа чистой практики почти без перерыва вымотали ее окончательно, из-за чего она грязная и с немного размазавшимся макияжем завалилась спать. За окном уже гасли последние краски заката, шёл снег, мерно и степенно оседая на асфальт и сугробы, а ветер легонько покачивал ветви деревьев, мягко колыхая их верхушки. Даниэла еле как соскребла себя с дивана и убрала с пола листы, аккуратно расставила подушки и подмела опавшие со старой искусственной елки иголки, и только после этого села за обеденный стол, уложив голову на руки. Устала она, если быть честной. Да и вся эта забота со стороны Сони была очень приятна. Московская уже не могла жить без этого. Утро уже не было утром, если Татищева не отчитала ее за сбитый режим сна. Вот только потом Даня всегда кивала, обещала лечь спать до полуночи и не перенагружать себя, прекрасно понимая, что она будет заниматься, пока не выполнит весь план. Но как же замечательно, что предновогодняя суета выбивает из головы любые тревоги и переживания. Даниэла такое время любила, даже ждала его, всю осень почти изнывая от нетерпения. Она была буквально влюблена в этот праздник, оливье под шампанское, хвойный запах еловых иголок и звук боя курантов после речи президента. Может, это то немногое, что осталось от ее счастливого и беззаботного детства и то, чему она позволила в себе остаться нетронутым. Звонок домофона врывал девушку из мыслей, от чего она тут же подскочила и побежала открывать. Отворив входную дверь и достав вешалку для сониной куртке, Московская стала ждать прихода Сони. А долго это делать не пришлось — та была на месте уже через минуту. — Привет, — сказала Даниэла, протягивая гостье вешалку, — Иди мой руки, а потом на кухню — я чай сделаю. — Мгм, — кивнула в ответ Татищева, скидывая с ног ботинки. Даниэла уже заливала ароматную заварку в чайнике кипятком, при этом снова погрузившись в свои мысли. Сегодня Соня остаётся с ночёвкой, уже который раз за это время. Собственно, она сама очень часто бывает у неё в гостях. Настолько, что в татищевской квартире есть ее вещи, щетки, маски, крема, даже отдельный уголок в холодильнике появился. Всегда было ощущение, что там ее ждут и всегда рады видеть. Словно они были семьей. — Чего задумалась? — поинтересовалась неожиданно быстро помывшая руки Соня, уложив свои руки на талию Московской, а голову на плечо. — Да так, мелочи, — улыбнулась та, прикрыв чайник крышкой, — Устала немного просто. — Ну, смотри мне, — с недоверчивым прищуром сказала Татищева. Даниэла лишь помахала рукой и отправила девушку на диван, не желая продолжать этот разговор. Не хочется ей рассказывать о том, как она устала, как по вечерам после тренировок ног не чувствует, но она идёт снова отрабатывать движения для нового танца, как иногда она падает дома в обморок от переутомления. Никто об этом знать не должен. Потому что Московская не хочет докучать кому-то, надоедать своими проблемами, а потом терять из-за этого всех своих немногочисленных близких людей. Она потёрла глаза чуть дрожащими пальцами и поставила чайник с кружками на стол, за которым сидела Соня и в упор смотрела на нее, уложив подбородок на тыльные стороны ладоней. Даниэла чувствовала, что сегодня она ей устроит минимум допрос. Ну или что-то похлеще, вот только та не знала какое «похлеще» ее ждёт. — Опять упахивалась с учебой? — выдохнула Татищева, уложив голову на сложенные руки. — Да нет, просто устала немного, — отмахнулась Московская, поглаживая большим пальцем пузатую кружку. — Ну я же просила тебя сегодня отдохнуть, — покачала головой Соня, — Вот почему ты не можешь хоть иногда делать то, что от тебя просят? — Не заводись ты, — проворчала Даниэла, — Ну я же не могу не заниматься. Мне что отец потом скажет? — А если я уже? — с лёгкой хрипотцой произнесла Татищева, не поворачиваясь в сторону девушки. — Что ты «уже»? — посмеялась та, постучав отросшими ногтями по столешнице. — Завелась, — коротко ответила Соня, все же посмотрев в ее сторону. — Завелась... Ты о чем вообще? — уже немного неловко хихикнула Даня, отодвинув кружку. — Ты прекрасно понимаешь о чем я, — улыбнулась Татищева, осторожно приблизившись к Московской. — Да как-то не очень, — пробормотала Даниэла, оперевшись руками о подушку на кухонном диване. — Значит, сейчас придётся показать тебе, о чем я, — довольно хмыкнула Соня, наклоняясь к лицу девушки и заглядывая прямо в голубые глаза, в которых читалось ожидание и лёгкая неловкость. После Татищева почти сразу прижалась к ее губам, мягко их сминая своими. Даниэла от таких действий замерла на мгновение, словно окаменев от шока, но смогла хоть как-то ответить, уложив свои руки на плечи Сони. Та лишь улыбнулась в поцелуй, прижав девушку к себе за талию, сжав ее ладонями. Даня явственно чувствовала запах табака от шеи Татищевой, с каким-то удовольствием отмечая, насколько же он ей нравился. За эти месяцы тот стал таким родным, что, казалось, без него Соня не была Соней. Девушка понимала, о чем ей говорила Татищева несколько минут назад. Прекрасно понимала, но виду не подавала. А если бы она не права оказалась, что ей делать весь оставшийся вечер приказываете? В любом случае, Даниэла соврала бы, если б сказала что не ждала этого момента. Ну кто же она такая, чтобы давить на Соню, когда та порой смущалась от обычных прикосновений? Вот только вся загвоздка оказалась в том, Даня способна была лишь на мелкие поддразнивая, в отличие Сони, которая вполне себе готова переходить к активным действиям. И что делать Дане теперь, когда ее откровенно потряхивало от того, как Татищева практически уложила ее на этот чертов диван, с которого они скоро упадут? Московская, понимая, что биение сердца уже начало заглушать все другие звуки, стиснула пальцы на предплечьях Сони, боясь разорвать поцелуй. Что делать дальше? Как же жаль, что в своё время она не читала любовных романов, содержание которых вполне могло бы помочь ей сейчас. Однако все, что Даня могла сейчас делать, так это дрожать под руками Сони, которая уже не двусмысленно водила ими уже по всем доступным местам. — Сонь... — прошептала Даниэла, все же оторвавшись от Татищевой. — Что-то не так? — выгнула бровь та, внимательно рассматривая раскрасневшееся лицо Московской. — А... Нет, все так... А дальше то ч-что? — тихо и смущённо проговорила Московская, от чего-то не позволяя себе глядеть на Соню в ответ. — Увидишь, — облегчено ответила та, покачав головой. — Может, не на диване хоть, — все еще не смотря на Татищеву, попросила Даниэла, почувствовав, что внизу живота что-то стянуло. — Как скажешь, милая, — согласилась Соня, тут же подхватывая Московскую под бёдра и поднимая, слыша в ответ на свои действия тихое восклицание. Татищева, при этом легонько сжимая мягкую кожу бёдер Дани, еле как удерживала себя от того, чтобы прижимать ее к каждой стене по пути в спальню. Однако, прекрасно зная о любви Даниэлы к комфорту, она себе такого позволить не могла, поэтому упорно сдерживала себя и не разрешала себе больше, чем мягкие поцелуи и прикосновения. Соня осторожно уложила Московскую на кровать, ставя колено между бёдер и нависая над ней. Последняя, тяжело дыша и бегая глазами от мягкого взора Татищевой, не знала куда деть свои руки и ноги, поэтому ждала, что дальше сделает Соня. Та, с улыбкой смотря на смущение любимой, заправила ее выбившиеся пряди за ухо, не предпринимая каких-либо движений. Ей хотелось еще понаблюдать за такой Даней — немного неуверенной, дрожащей от возбуждения, смущенной. Такой она представала перед Татищевой... Да вообще никогда, разве что только в своих снах и фантазиях. — Ну что ты так смущаешься? — немного ехидно поинтересовалась Соня, наклоняясь к шее Даниэлы, — Я делаю что-то не то? — Соня, — недовольно промычала та, практически хныча и капризно хмуря брови. — Что «Соня»? — выгнула бровь Татищева, заползая пальцами под майку Московской и притрагиваясь к застежке кружевного бюстгальтера, — Так что ты хочешь? — Соня! —воскликнула в недовольстве Даниэла, — Да что ты за... Татищева в это мгновение опустилась губами на ключицы девушки, из-за чего последняя шумно выдохнула и дрожащими ладонями зарылась в темные волосы Сони. Сердце ухнуло куда-то в пятки, в животе что-то стянуло, а руки уже совсем затряслись, хотя Соня всего лишь целовала ее шею. — Что-то не так? — снова спросила Татищева, поднимая глаза на Московскую. — Все... Все х-хорошо... — дрожащим голосом ответила Даня, боясь смотреть на девушку. — Мне продолжать? — проговорила Соня, прекрасно зная, что скажет Московская. Даже не скажет, а будет что-то несвязно бормотать. И она соврёт, если скажет, что ей не нравится такая реакция на ее действия. — Д-да, — снова заплетаясь в словах, сказала Даниэла, чем удивила Татищеву. Но та время на это тратить не стала. Через пару секунд бюстгальтер полетел куда-то на пол, а губы Сони оказались еще ниже, через несколько минут назад. Московская же смогла только закусить губу посильнее и закинуть ноги на талию Татищевой, притягивая к себе еще ближе. Соня же в который раз за вечер довольно растянула губы в улыбке, чуть прикусывая выпирающую ключицу. В этот раз Даниэла не стала себя сдерживать. *** Соня, на удивление, проснулась первой, при это не от звона будильника. Даниэла, лежавшая рядом, удобно устроилась под ее боком, утыкаясь носом куда-то в шею. Та выглядела просто прекрасно — засосы по всему телу, волосы чуть спутанные и мерное спокойное дыхание. Она так правильно смотрелась рядом с ней, словно так и должно быть. — Твою мать... — как-то слишком обреченно прошептала резко проснувшаяся Московская, потирая глаза. — Ты не слишком недовольна для человека, который всего часов восемь назад стонал прямо на этом месте? — хмыкнула Татищева, ожидая реакции Даниэлы на свои слова. — Соня! — смущённо воскликнула та, полностью прячась под одеяло. — Дань, ну ты чего? — спросила Соня, обнимая девушку, которая стала похожа больше на кокон. — Ну... Ничего. Отстань от меня короче, — пробурчала Московская, явно краснея и желая показывать своего розовощекого лица. — Тебе разве не понравилось? — поинтересовалась девушка, шутливо толкнув Даниэлу в бок. — Ну... Понравилось... — еле слышно ответила та, словно не хотела, чтобы Татищева этот ответ слышала. — Значит, надо будет повторить, — вынесла вердикт Соня, бессовестно залезая под одеяло к Дане. Татищева сразу уложила свои руки на ее талию, прижала к себе и, довольно улыбаясь, поцеловала ее в лоб. Московская тут же сдалась и расслабилась, снова закрывая глаза. Соня хотела, чтобы это утро никогда не заканчивалось.