Слишком молодая...

Будильник сработал ровно в семь утра. У неё сегодня всего два урока с десяти до двенадцати, но на день запланировано много дел. Сначала нужно было сходить за покупками. В холодильнике уже мышь повесилась, а питаться лапшой быстрого приготовления было не лучшей идеей. Затем — проверка очередных контрольных работ. Пятые классы, история древнего мира. Полный бред в тетрадях. Часов в девять нужно было отправляться на работу, натянув на лицо приветливую улыбку. Два часа мучений. После этого было три часа, чтобы пообедать дома, переодеться и помыть голову. Потом — зайти купить новый спортивный костюм и сразу из магазина отправиться к подруге Сино-Одори в ее танцевальную студию. Девушки собирались провести открытый урок по балету для школьников. И, наконец, вместе с Сино закатиться к ней домой и посмотреть пару сериалов, закусывая пиццей. Какое счастье, что завтра — свободный от работы день. Даже у её профильного класса не было истории. Но сейчас она стояла на кухне, ожидая, пока закипит чайник, когда туда, потягиваясь, вошёл Такао. — Доброе утро, — поприветствовала она ученика. — Поторопись, это у меня до работы ещё три часа, а тебе через час нужно быть в школе. — Доброе утро, — слегка хриплым после сна голосом ответил парень. — Выспался? — Конечно, мамочка, — пошутил он. — А если серьезно, то я правда выспался. — Это хорошо, но вот, что я хочу тебе сказать, — тут она резко стала серьезной. — Сейчас ты уходишь в школу. Я ухожу около девяти утра. Когда ты вернёшься, я уже буду дома. Но. Я сегодня могу заночевать у подруги. Тебе нужны ключи от квартиры. Они будут на полке в прихожей. Не потеряешь? От изумления он не смог вымолвить ни слова. Он тут всего второй день, а ему уже дают ключи от квартиры… Чудеса. — Нет, — после минутного замешательства ответил он, — не потеряю. — Вот и молодец. И да, есть чистая одежда? Неудобный вопрос. Из чистой одежды оставалась одна футболка с таким же тигром, как и на толстовке и вчерашние джинсы. Она заметила его метания. — Не кипишуй. Зайдём после уроков в магазин, — на этом моменте ему захотелось сквозь землю провалиться. Краска проступила на лице и он предпочел отвернуться к окну. — Что-то не так? — немного испуганно спросила Мэй. — Я просто думаю, чем заслужил такое счастье. Ещё сутки назад у меня не было ничего, кроме кое-какой одежды, небольшого количества денег и возможности ночевать на скамейке. А сегодня… Я живу в квартире своей учительницы, она дала мне ключи, кормит меня и собирается покупать мне одежду. Если бы я был девушкой, то назвал бы себя содержанкой, хотя… — Что? — ее прошиб холодный пот. Хочет помочь, а на самом деле только ставит в неудобное положение. Почему у нее всё идёт наперекосяк? — Хотя мы просто… — он замялся. Видно было, что слова даются с трудом. Она заглянула ему в глаза, давая понять: продолжать не нужно. Заглянула и не смогла отвести взгляд. Она словно утонула в бездонной голубизне, не в силах сопротивляться. Да и желания такого не было… Она слегка потрясла головой, стряхивая наваждение. Такао все ещё стоял неподвижно, следя за ее движениями одними глазами. — Просто не думай об этом, — она старалась звучать убедительно. — У тебя тяжёлая ситуация в жизни. Я помогла, — Мэй положила руку ему на плечо. — Все нормально. Он не понимал своих ощущений. Множество вопросов роились в голове, вызывая лёгкую головную боль. Что происходит? Почему рядом с ней ему тах легко и тяжело одновременно? И, наконец, зачем она это делает? Тихий вздох. — Ладно. Я попробую. И да, можно Кадзу рассказать? — Можно, — было видно, что это решение не доставило ей большой радости. Выдохнув, Мэй добавила, — даже сюда привести можно. — Спасибо, Хаттори-сенсей. А что? — лукаво улыбнулся он, поясняя ставшее таким странным обращение. — Через полчаса уже уроки. *** Для всех она была просто милой молодой преподавательницей. Никто не знал, что под благожелательным и вежливым выражением лица, словно под маской, бушуют чувства. А что это за чувства — не знала и она. До одиннадцати часов у нее была возможность разобраться в своих эмоциях. В одиннадцать — урок у её класса, и она не знает, как себя вести. Такао. Что она к нему чувствует? Хочется обнять его и не отпускать. Никогда. Прижаться к его груди и, встав на носочки, зарыться пальцами в волосы на его затылке. Хочется всегда быть рядом с ним. Она вздрогнула, испугавшись таких желаний. Всё-таки он ее ученик. Место работы терять не хотелось. Хотя… Учиться ему оставалось меньше года. И опять она строит какие-то планы. В прошлый раз это закончилось полной катастрофой. Она откинулась на спинку стула в учительской и погрузилась в воспоминания. Он был для нее всем. По крайней мере, ей так казалось. Вежливый, нежный, заботливый. Ласковый. — Я никогда не сделаю тебе больно, — его слова до сих пор болью отзывались в груди. И куда делась вся его нежность? Спустя несколько недель она исчезла. Он стал срываться на ней. Работал, она училась. Когда приходил домой, злой как о́ни, он начинал на нее кричать, а порой и бить. А потом… Он просто исчез. И она была рада, хоть на сердце и остались трещины. Их не залечить как те синяки и ссадины, что он оставлял на ее теле. Они будут с ней всегда. Из раздумий ее вырвал звонок на урок. Так скоро? Решив, что учителю опаздывать и вовсе непростительно, она зашагала по коридору с ясной мыслью: не искать чувств. Даже если они и взаимны. Но в это верилось слабо, всё-таки Такао другой. Она для него просто друг. И это било больнее всего. *** — Загадочный, куда пропал вчера? — с этой фразой встретил его Кадзу. — После того, как вы с Хаттори-сан остались вдвоем в классе, я тебя даже не видел. И дозвониться не смог, — добавил он с укором. — Кадзу, — он остановился, собираясь с силами для тяжёлого разговора, — это сложно объяснить. Понимаю, что вряд ли поступил правильно, скрыв это от тебя и ты можешь винить во всём меня. В общем, теперь я живу у Хаттори-сан, — выпалил он, ожидая реакции друга. Реакции не последовало. Но после первых фраз говорить стало легче. И он говорил, захлебываясь воздухом, разом отпуская то напряжение, державшее его уже с того разговора с отцом. Почему-то рядом с молчаливым Кадзу говорить было легко. Может быть, потому, что он не перебивал? Как и она… Пожалуй, только с ней он говорил так свободно. Хоть и мало, — Относись к этому как хочешь, но к отцу я первым не подойду. — Я и не настаивал, — Кадзу дёрнул щекой, — то есть меня можно считать официально приглашенным в квартиру классной руководительницы? — озорные искорки заиграли в обычно холодных глазах. — Не напоминай… Но, вообще-то, да. Уроки протекали слишком быстро, стрелки часов неумолимо приближались к отметке «11», а на душе Такао становилось всё тяжелее. Одного он всё-таки Кадзу не рассказал. Того, какое странное волнение вызывает в нем её глубокий взгляд уже уставших глаз. Уставшей души, которой пришлось слишком рано повзрослеть. Ее хотелось защитить от всего, что может причинить ей вред. И даром, что она старше него внешне на три года, а морально — на целый десяток. Она — невысокая, немного грустная, заботливая, вызывала трепетное чувство нежности. Но она не поймет. — Для этого и нужны друзья, — как много надежды дали эти слова тогда, и как больно они отпечатываются в памяти сейчас. Словно выжигается на сердце эта фраза. Как жжется каленое железо он знал. В четырнадцать лет отцу внезапно вздумалось проверить его на выносливость. Только способ был необычным. Пытки. Избиения. Постоянное напряжение, а потом — попытки поймать баланс на грани жизни и смерти. Зато отец остался доволен. «Лучше бы было тогда умереть», — с горечью подумал Такао. А сейчас оставалось только жить. Жить, запечатав где-то в глубине души все по-настоящему живое. Невольно оставаясь таким, каким его желал видеть отец. *** И все же время не заставить остановиться. Мэй знала это. Знала, что не сможет смотреть ему в глаза. Знала, что должна вынести эту долгую пытку сегодня. А потом — боль может притупиться. Пройдет ночь, все в мыслях встанет на свои места. Будет легче. Так происходило всегда. Медленным, спокойным шагом она вошла в кабинет. Холодный голос отчеканил. — Здравствуйте, класс. Сегодня мы рассмотрим такое явление, как Жакерия во Франции. Выдох. Не смотреть на него. Не встречаться взглядом. — Жакерия — крестьянское антифеодальное восстание во Франции 1358 года. Свое название получило от презрительного прозвища «Жак-Простак», данного крестьянам дворянами, — во всемирной истории она была сильна всегда. Взаимосвязи событий, причины восстаний — вот ее стихия. Но не любовь… Увлекшись рассказом, она не заметила прошедший урок. Хорошо, что вдохновение вовремя нахлынуло. Но, к сожалению, не только вдохновение может приходить внезапно. Резкая головная боль заставила вцепиться рукой в подлокотник кресла. Нет, до дома она вряд ли сейчас дойдёт. Можно попытаться добраться до медицинского кабинета. Дедушка Чонган обязательно найдет какое-то лекарство. Она встала, и, пошатываясь пошла по коридору в направлении медпункта. Внутрь она уже не вошла, а буквально ввалилась. Не успела Мэй и сообразить, как уже оказалась сидящей в кресле и пьющей какой-то дурно пахнущий эликсир. Чего у Чонгана не отнять, так того, что он чрезвычайно традиционен. Всех лечит какими-то отравами отварами, называет каждого по имени и требует, чтобы по имени называли его. А ещё с ним безумно легко общаться. Едкие замечания не отвлекают, а наоборот направляют беседу. Сама не заметив того, девушка начала рассказывать о своем классе. — Кстати, — внезапно вспомнила она, — спросить хотела. Почему тебя Кадзу сэмпаем называет? Странно как-то… — И вовсе не странно, — скрипуче ответил старик. — Он постоянно тут пропадает. Учится. Великолепно бы в химико-биологический класс вписался… Но не хочет. Мэй не нужно было объяснять почему. Она все сама поняла. Кадзу остался в литературно-историческом классе из-за Такао. Не хотел бросать друга, готовый ради него пожертвовать своим будущим. А она бы так смогла? Сомнения окутали Мэй коконом, не пропускающим воздух. Но он разорвался сам, как только она осознала: смогла бы. Но не будет. Его свобода ей дороже. *** Весь урок он сохранял невозмутимость. Писал конспект, вслушиваясь в ее слова так же, как вслушивался в слова любого учителя. Только со звонком он решился поднять на нее взгляд и заметил, как умиротворенная улыбка, какая появлялась на ее лице, когда была возможность рассказывать что-то в свое удовольствие сменилась слегка напуганной отрешённостью. Пару минут она сидела неподвижно, словно бы забыв о присутствии кого-то в кабинете, а потом встала и, пошатываясь, вышла из кабинета. Душу пронзило тревогой. Она сейчас была такой необычной. Беззащитной. Слабой. Куда делась вся бодрая энергия? Она была такой, какой ему нельзя было ее видеть. Он испугался, но испугался сразу двум вещам: нарушить данное себе обещание и, чего греха таить, испугался за Мэй. Ему захотелось забрать ее к себе (куда это — «к себе» он ещё не придумал) и никому не отдавать. От этого его бросило в дрожь. Он не сдастся инстинктам. Не будет тем первобытным самцом, заставляющим женщину идти за ним против ее воли. Она не видит в нем того, за кем пойдет сама. Значит, он тоже будет оставаться ей другом. Ее свобода важнее. *** Два вполне взрослых человека запутались, словно дети. Получится ли у них разобраться в своих чувствах?