Слишком молодая...

— Крестьянские волнения продолжались до сентября 1357 года. Напуганное народными восстаниями, королевское правительство… — эти слова встретили Мэй в прежде пустой квартире. Такао уже вернулся? Оглядев прихожую, она обнаружила его одежду и обувь. Ужас. Это на сколько же она задержалась у Чонгана? — до 1359 года, — поправила она. Парень вздрогнул от неожиданности. Не заметил, как она пришла? — Почему так рано? Она с интересом смотрела на него, пытаясь понять, что такого ее зацепило. На бывшего, Хори, он явно не был похож. Хотя, если бы он ей хоть чем-то его напоминал, она бы уже убежала куда подальше. Что он ответил, она уже не услышала, погруженная в свои мысли. А вообще, какие мысли? Ступор. Полная пустота. Такое бывает, когда не хочешь оставаться в реальности. Когда не хочешь что-то делать, о чём-то думать. Но сейчас это явно было не вовремя. Чтобы хоть как-то прийти в себя, она отправилась на кухню. В этот по-осеннему дождливый день там было темно. Щёлкнул выключатель и помещение озарилось ярким светом, от которого рябило в глазах. Нет, всё-таки раньше было лучше. Когда глаза снова привыкли к полумраку, Мэй смогла добраться до холодильника. Так, заюш, нужно собраться. Тебе ещё в магазин шлёпать. Пара глотков холодного лимонада немного помогли привести мысли в порядок. В конце концов, чего она так зависла? Парней не видела? Из-за спины раздалось деликатное покашливание. Она развернулась и увидела у входа в кухню Такао, серебристые волосы которого были по-домашнему собраны в низкий хвост. — Мэй, — его голос будто спрашивал: все ли в порядке? — Такао, — очередная попытка не выдать себя. На удивление, получилось. Она произнесла его имя самым ровным голосом. Таким голосом учитель первый раз зачитывает список учеников, не имея о них представления. — Ты свободен? Нам пора. — Конечно, — он заговорил не менее холодно и спокойно. — Только уберу свои вещи. *** Все. Можно сделать выдох. Сейчас они сходят в магазин, а оттуда она поедет к Сино-Одори, а он — обратно домой. Домой… Она уже и не помнила, что именно значит это слово. Дом она потеряла, когда в шестнадцать лет переехала от родителей в общежитие, а потом — к Таидзо Хори. Хотя его квартиру она тоже называла домом. До тех пор, пока он не начал срывать на ней злость. Тогда большая пятикомнатная квартира стала казаться скорее тюрьмой с удобствами, компенсирующими допросы. После расставания с Хори вернуться в общежитие ей не позволила гордость, а домой — совесть. Мама ведь предупреждала её насчёт парня. Он не внушал доверия опытной и мудрой Морико. Поэтому студентка Мэй Хаттори оказалась практически на улице. Помогла старая знакомая Сино-Одори, с которой Мэй ходила на балет до злосчастной аварии. Они не то, чтобы дружили, но неплохо общались. Крепкая дружба родилась уже после, когда опечаленная смертью родителей Сино осталась одна с младшей сестрой Йами-Нокои. Мэй пыталась отблагодарить девушку, предоставившую ей свою съёмную квартиру и всячески помогала ей с сестрой. Между девушками зародилась крепкая дружба, но её начало они предпочитали не вспоминать — слишком больно. *** Задумавшись, Мэй пошла к выходу из кухни, в дверях которой он все ещё стоял. Он не понимал, почему она только что стояла с несчастным выражением лица, а когда он заговорил — стала невыносимо равнодушной. Вскрик. За что-то запнувшись, Мэй полетела на пол. Он среагировал мгновенно. Шаг вперёд, и его руки поймали девушку за талию. Но что-то все-таки пошло не так, и на пол повалились они уже в двоём. Он, лёжа на груди Мэй, слышал её учащённое сердцебиение. Приподнялся на руках и понял: она наблюдает. Темные волосы растрёпанной копной лежат на полу, а такие же темные глаза смотрят прямо на него. И смотрят не сердито, не испуганно. Смотрят с нежностью. Так на него никто ещё не смотрел. Во взгляде отца всегда был холод и отчуждённость. Водитель, уборщики и прислуга вообще боялись всю их семью и не осмеливались смотреть им в глаза. А друг к него был только один — Кадзу. Но во взгляде друга не найдешь того, что было в глазах Мэй. Они обжигали своим напором, но не давали отстраниться. Хотелось прижаться к ней ещё крепче и показать, наконец, чего он хочет. Она поймала его взгляд и, не давая им обоим опомниться, приподнялась на локтях. В следующую секунду он ощутил ее нежные губы на своих. Боже, как сильно ему этого не хватало. Не хватало этой ласковой, но упрямой силы. Не хватало ее ладоней, обхвативших его шею. Не хватало того блаженства, что разливалось по всему телу, когда он отвечал на ее ласки. Он касался губами ее шеи и ключиц, оставляя на них нежные поцелуи, когда внезапно зазвонил телефон… *** Пара минут, проведенных рядом с ним растянулась в бесконечность, прерванную телефонным звонком. Звонил его телефон. Такао поднялся, извиняясь взглядом и ушел в дальнюю комнату, откуда доносился звук. Только сейчас она поняла, что они целовались, сидя прямо на полу в коридоре… Неожиданное смущение завладело ей, когда его уже не было рядом. Это было похоже на паническую атаку, только ощущалось по-другому. Вместо необъяснимой паники она ощущала странное волнение и тепло. По лицу что-то потекло. Что-то холодное и соленое, чего она не ощущала очень и очень давно. Но поняла — это слёзы. Она — холодная, принципиальная и строгая учительница истории плакала, сидя на полу в собственной квартире. И причину назвать не могла… Прохладная рука коснулась ее щеки. Она подняла голову и увидела Такао, чья аристократическая бледность стала чрезмерной. Что это за звонок такой? — Мэй, — от того, как он произносит ее имя хочется растаять, — ты плачешь? — Нет, цветочки сажаю, — и к чему эта неуместная шутка? Он действительно обеспокоен. Он действительно хочет понять ее и, если нужно, помочь. — Мэй, это из-за меня? Если это так, то извини, пожалуйста. Я не умею выраж… — Замолчи… Это не из-за тебя. Это благодаря тебе. Спасибо… Эти слова дались тяжело. Но ей просто необходимо было объяснить, что благодаря нему она смогла отпустить себя. Смогла показать свои чувства и не встретить отторжения. Не услышать крик: «И чё ты рыдаешь, корова?!» От женщины, которая умеет уворачиваться от ножей можно ожидать многое. Но редко случается, чтобы из-под брони хладнокровия прорывались запечатанные чувства…