Морская седмица

У Люмин на щеках — метки. На ее маленьких бледных щеках они особенно заметны, стоит ей опустить медицинскую черную маску с лица. От черных-черных кружочков линии идут к уголкам изгиба ее губ; она едва их приоткрывает, но у Аякса уже мурашки по спине. Аякс уже знает, что сейчас будет, и заранее знает, что обомлеет — сколько бы раз ни был вместе с ней. У Люмин на губах — сила, которая половине магов и не снилась. У Люмин на плечах — тяжелым камнем ответственность, которую она никогда не сможет с себя скинуть. У Люмин на руках — сотни изгнанных проклятий и столько же явно спасенных жизней. Люмин достаточно сказать: — Замри. И Аяксу хочется замереть самому. Люмин достаточно прошептать: — Взорвись. И уши Аякса глохнут от хлопков, а глаза — слепнут от огня. У Люмин — проклятая речь, которой она взрывает каждое второе проклятье. У Люмин — (почти) самый высокий ранг, первый; их год выдался на удивление талантливым, но Люмин — это отдельная история. Люмин — это всегда отдельная история. К ее ногам летит пепел, а она заправляет лямку маски за ушко. Аякс рядом выправляет запутавшуюся длинную прядку, она чуть поднимает голову; улыбается ему одними глазами, янтарными и теплыми. К такой улыбке он уже привык. — И зачем тебе тут нужен я, — он шутливо закатывает глаза, — я бесполезен, ты посмотри, ты совсем не оставила мне веселья. Люмин спускает маску — только чтобы показать ему язык. Люмин разговаривать не может; хоть и очень хочет. Она бережет каждое слово, складывает на крышечках сиропов от горла; хоронит каждый звук еще в горле, в момент зарождения, хотя так хочется сорвать с ее губ простое слово. Хотя бы одно. Хотя бы раз услышать: «я тебя люблю». Хотя бы раз получить в ответ: «и тебе доброе утро». Хотя бы раз узнать, как она произнесет «Аякс», раскатывая и смакуя звуки по языку. Но Аякс никогда не узнает. Они выходят из завесы и присаживаются на ближайшую скамейку. Люмин вытаскивает из сумочки бинты, которые всегда носит для его побитых рук; а он из кармана достает сладкий-сладкий сироп от горла. Совсем немного разведенный теплой водой еще в колледже — от слишком вязких лекарств горло Люмин саднит еще больше, она неприятно морщится, и тогда на ее лбу пролегают небольшие морщинки. Аяксу каждый раз хочется их поцеловать, разгладить; чтобы она была в порядке, в целости, в сохранности. Люмин тянет ладони; но Аякс раненную руку кладет к груди. — Нет-нет, — он вручает ей лекарство, — сперва сироп. Люмин хмурится и смотрит на него слишком уж серьезно. Аякс вздергивает нос, показывая свою непреклонность в этом вопросе; отводит взгляд к дереву, потому что знает, что если так и будет смотреть — сдастся. Перед Люмин у него никогда нет шансов. Аякс сколько угодно может быть сильным магом и особым рангом, но Люмин — это всегда особая история. Она вздыхает, уступает; Аякс чувствует на горячих ладонях ее холодные пальчики. Она с мягким чпоканием открывает бутыль микстуры, стягивает маску на подбородок и делает глоток. Он хмурится и складывает руки на груди; Люмин закатывает глаза, очень показательно, и делает еще пару глотков. Вопросительно вскидывает брови, и только теперь Аякс довольно кивает: — Теперь все. И добавляет: — И не закатывай глазки, царевна, они прекрасны, но этим меня уже не купишь. Люмин снова показывает ему язык. Она перевязывает его ладони бережно и мягко. У Аякса — доступ к тысячам и тысячам техник, огромный запас проклятой энергии и возможность пользоваться чем угодно в мире с минимальным ущербом. Но Аякс — это отдельная история, и он выбирает что-то подстать ему самому. Яркое, активное, опасное; если спросить Люмин, он — адреналиновый наркоман. Если спросить Аякса, он всего-то пытается стать сильнее. Сломанные руки и шрамы — лишь доказательства, что у него все выходит верно. Во мнениях они не сходятся довольно часто. Когда его руки бережно и с любовью забинтованы, он кладет ладонь на щеку Люмин. Приспускает маску и ласково целует ее в уголок губ; касается губами обеих меток, на что Люмин морщит носик. Они принесли ей в жизни слишком много плохого. И из хорошего — только Аякса. — Ты как и всегда, сильна и неотразима, — говорит он. У Люмин очаровательно краснеют скулы. Конечно, она знает, что она сильна, но слышать это от Аякса — каждый раз, как в первый. Чувствовать его ладони на щеках — тоже; как и эти ласковые поцелуи, полные восхищения. Он выше ее по рангу, он может без трудностей делать то же, что и она, но все, что делает Люмин, для Аякса — отдельная история. У Аякса нет риска, у Аякса нет ответственности. У Аякса — безграничное поле возможностей копий чужих техник, которым он пользуется с удовольствием и азартом. Каждое проклятие может стать для него последним; с каждой техникой он испытывает собственный предел; с каждым боем он выходит победителем, даже когда проигрывает. У Аякса — лишь жизнь в удовольствие. И любит он так же, как выходит сражаться — преданно и самозабвенно, уж Люмин то знает. И каждое его слово, каждое касание, каждый поцелуй и каждое объятие для нее — как в первый раз; и как в последний. Она обнимает его за шею, зарывается пальчиками в рыжий ураган на голове. Люмин прижимается щекой к его виску; короткие прядки щекочут глаза и нос, но она только вздыхает и тянется еще поближе. — Все хорошо, царевна, — Аякс ласково поглаживает ее ладонью по спине; успокаивает. Люмин несколько раз слабо кивает. Все хорошо, Аякс, только ты берешь на себя слишком высокие риски; все хорошо, Аякс, но ты не хочешь жить безопасно и мирно; все хорошо, Аякс, но кроме тебя у меня — никого, и тебя-то я терять точно не хочу. Все хорошо, Аякс, но сказать я тебе об этом даже не могу. Люмин чуть спускает маску к подбородку; сжимает пальчиками рыжие волосы у корней и шепчет одно слово: — Живи.