россыпь самоцветов

      изуми кёке пятнадцать лет, и за свои пятнадцать лет она выловила с неба тридцать две звезды, научилась ломано говорить на французском с ясно слышимым японским акцентом, привыкла пить чёрный чай с двумя столовыми ложками молока и одной чайной ложкой мёда перед очередным тревожным сном, посвятила около трёх лет тому, чтобы сидеть с раннего вечера до ночи на балконе и считать прохожих, решила, что привирать по мелочам – вполне законное дело, особенно когда тебе пятнадцать лет и ты живешь в изящной золотой клетке, которую построила добрая тетушка коё, растягивая ярко-розовые губы в сладкой доброй улыбке. она любит свою семью, но не любит то, как они расписали ее жизнь, она любит щедрую на заботу тетю коё, но не любит то, что она считает свое мнение единственным правым, она очень, очень сильно любит своих родителей, но не любит то, что они никогда не находят времени на собственную дочь с самого раннего ее детства. в кёке – тонны нерастраченной любви, множество невысказанных слов, фонтан чувств, что заперли на замок, отобрав у нее ключ, приказав молчать и не мешать, потому что любое доказательство существования кёки – лишняя деталь. кёка покорно принимает этот закон и поэтому позволяет заполнить свой гардероб изжелта-алыми кимоно и солнечными хаори, пусть и ненавидит до удушья осенние оттенки и еще больше ненавидит традиционную одежду, без возмущений посещает уроки французского и фехтования, на которые ее отвозит либо тётя коё, либо её сын чуя, и закрывает глаза на то, что французский язык и фехтование – это традиция семьи озаки, но уж точно не изуми кёки, принимает отчуждение, созданное вокруг нее сторонними усилиями, принимает чужие вкусовые привычки в своем рационе, где практически нет сладкого (хотя в детстве она не раз с непосредственностью ребёнка, ещё не уяснившего правила игры, говорила о своей любимой еде), принимает жизнь, которую распланировали ещё до её рождения, принимает все правила и ни разу не открывает рот, потому что её приучили молчать и ничего не чувствовать.       на пятнадцатый год на балкон кёки звездой падает накаджима ацуши.       накаджима ацуши – это шестнадцать лет травм и нарисованных веснушек-звёздочек на щеках, шестнадцать лет старых сказок и пустых крыш, шестнадцать лет почти свободы и неловких ярких улыбок. ацуши гуляет с утра до вечера по улочкам нескончаемых районов, никогда не вглядываясь в чужие лица, в классе сидит на последней парте и чаще смотрит на лазурное голубое небо, чем на доску, пропуская сквозь себя замечания и упреки взрослых, гладит всех соседских и дворовых котов и тратит карманные деньги на покупку жидкого кошачьего корма в круглосуточных магазинах. ацуши мечтает о далеких местах, о звёздных водопадах и океанах облаков, о солнечных лесах и воздушных горах, ацуши раз в два месяца обязательно уезжает на попутках с едва знакомыми людьми как можно дальше от йокогамы и рассчитывает однажды добраться до маленьких деревенек, где не существует ни скучных взрослых, ни школьных требований, но раз за разом возвращается обратно в дом своего опекуна, когда число пропущенных звонков на телефоне переваливает за третий десяток. ацуши уважает своего опекуна, но совершенно не любит, он благодарен ему за крышу над головой и карманные деньги, однако совершенно не благодарен за философию силы благодаря насилию. возможно, остаточное уважение – единственная причина, по которой в полицейском участке до сих пор нет заявления о насилии по отношению к несовершеннолетнему. накаджима ацуши беспечно пожимает плечами на беспокойство о побоях и заклеивает ссадины и синяки-галактики пластырями неоновых расцветок, прикрывает уродливые шрамы от кочерги бежевыми лонгсливами и полосатыми лиловыми рубашками, а шрамы на руках и шее – чокерами и бисерными браслетами. ацуши улыбается, молчит и уходит на улицы города – не вглядываться в чужие лица и бесконечно куда-то убегать.       в шестнадцать лет ацуши оступается на крыше и чудом попадает на балкон квартиры двумя этажами выше собственной, чтобы случайно увидеть широко раскрытые в удивлении чёрные глаза и белые коленки в ссадинах. так накаджима ацуши находит изуми кёку.       они находят друг друга случайно, а спустя два дня удивляются, как смогли прожить в одиночестве последние пятнадцать-шестнадцать лет, потому что каким-то определенно звёздным чудом они сошлись как две половинки одного целого, что когда-то давно жестоко разлучили, при рождении, наверно – однажды ацуши показывает кёке положения луны в дни их рождения, и две эти фазы сходятся в один сияющий полный круг. это лишь первое доказательство, к примеру, как ещё объяснить то, что когда кёка берет первой ацуши за руку, их ладони соединяются так, словно создавались специально одна для другой? третье доказательство – они рядом и наконец чувствуют себя дома.       но, честно говоря, им обоим не особо интересно, кто для кого создавался в их бесконечно огромном нелогичном мире, ведь что до этих философских абстракций, когда можно вместе сбежать на улицы знакомых-незнакомых районов, блуждать по памятным неведомым местам, кормить с рук ласковых пушистых котов с умными и ясными глазами, едва успевать на последние автобусы и спать друг у друга на плече, чтобы потом на остановке посплетничать обо всем на этом свете и съесть ватрушки со шпинатом и сыром, купленные в пекарне на дальнем конце йокогамы? они проводят свидания в аркадах, где ацуши с легкостью в сердце уступает победу кёке, потому что помнит её чёрные глаза, сверкающие как ночное бриллиантовое небо, когда она радуется, и помнит об острой шпаге в её комнате, с которой она тренируется на уроках фехтования последние лет десять, и на набережных ранним утром, наблюдая за искристым бескрайним морем, которое кёка видела едва ли с пяток раз, хотя и прожила всю свою жизнь в портовом городе, и восхищением своим она делится с ацуши – а ацуши внезапно тоже видит море как будто впервые, чужими глазами, жадными до новых мест, что накаджима посещал тысячи раз, и хочет посетить в тысячу первый, тысяча второй и тысяча третий раз, ведь кёкино сердце ещё не замирало от их красоты, как замирало его сердце.       в ливни они не танцуют как дети или умалишенные на пустых холодных улицах, разбрызгивая воду из луж, подставляя лицо под капли дождя и напевая вполголоса diamonds рианны, или что там поют в подобных сценах из фильмов, но прячутся на кухне в квартире опекуна накаджимы, и негласно соглашаются, что в теплоте и сухости в любом случае уютнее. кёка сидит на подоконнике, привычно глядя на редких прохожих, подтянув к груди острые коленки в колготках-сетках поверх бордовых колготок, на ней – свободная белая рубаха с жабо и черная юбка-клеш, которые ей подарил когда-то давно до жути готичный бойфренд брата, проживающий жизнь в соответствии с vampire aesthetic, и эта одежда – первый акт бунтарства, неповиновения, отказа от чужих идеалов и ценностей, но, восставая, кёка почему-то чувствует себя такой спокойной, какой не была никогда. ацуши стоит к ней спиной, готовя для них чай – чёрный с двумя столовыми ложками молока и чайной ложкой мёда для кёки и зелёный для него, и покачивает головой в такт песен из своего любимого плейлиста на спотифай bedroom pop. после, под звук падающих капель воды за окном, он светлым голосом и с горящими глазами рассказывает кёке старые байки, которые рассказывали китайские крестьяне еще века четыре назад, и девушка слушает внимательно, с бархатными черными глазами и серьёзной маской на лице – ацуши знает, что мимика у неё бедна, но, наверно, в какой-то степени это даже привлекательно, а в отдельных случаях и губительно для его сердца, особенно, когда она склоняет голову с этим ужасно серьёзным выражением лица и просит больше рассказать о мистических поверьях в те далёкие года. или – как вариант – с теми же горящими глазами ацуши рассказывает ей о благословлении небожителей, и кёка путается в именах в первые же пять минут, так что он приносит ей первую книгу серии с иллюстрациями и молча сидит рядом на диване, потому что знает, что в собственной квартире кёке читать подобные книги не позволено. иногда он мечтает, как они снимают квартиру вместе, и больше никакие запреты взрослых кёку там не сковывают. но это в обозримом будущем, а пока что ацуши с улыбкой объясняет кёке, почему хуа чэн никак не вредит се ляню.       они встречаются случайно – ацуши падает на балкон квартиры изуми загаданной звездой – но оказываются самыми близкими людьми на свете. они вместе впервые на пробу прикладываются к горлышкам бутылок портвейна и сходятся на том, что им пока что хватит и ванильной колы, когда отплевываются и не могут сделать второго глотка алкоголя, больше разрисовывают друг другу лицо, чем наносят макияж, но всё равно находят это нелепо увлекательным (и кёка впервые думает, что мейк-ап – не такая уж и ужасная вещь, и он может быть не только средством манипуляций и соответствия чужим ожиданиям, но и веселым досугом), ходят в кино в пустые залы, где никто не ругается на них за слишком громкий смех и шутливые замечания к фильму, притихшие, бродят по храмам, где поселилась гулкая холодная тишина, и ацуши шепотом рассказывает кёке на ухо о каждом боге, потому что слишком любит старые времена и не любит новые (новое время он любит, пожалуй, только из-за страшно сложных позиций в старбакс, контактных зоопарков и изуми кёки), заказывают кучу десертов в кофейне, куда забегают после океанариумов и планетариев, и чувствуют себя по-настоящему свободными, когда держат друг друга за руку. кёка учит ацуши нескольким фразам на французском, когда они сидят на том балконе, где и встретились, пока старшие изуми на работе, а ацуши в ответ учит кёку сбегать из дома и на попутках преодолевать сотни и тысячи километров, ночуя в придорожных мотелях и искусно скрывая свой несовершеннолетний возраст. в глазах кёки – ужас неприкрытый, но накаджима смеется, когда рассказывает о своих приключениях, и на беспокойство только скатывает рукава одежды ниже, потому что даже с приходом любви в его жизнь – боль из нее уходить не спешит. в свою очередь, взгляд накаджимы затуманивается пеленой сожаления, когда ацуши замечает гардеробы, осенними кимоно и солнечными хаори заполненные, видит стопки неинтересных девушке учебников, к потолку стремящихся, и слышит случайно, как родители кёки с ней разговаривают – как с послушной куклой, а не другим человеком. но он знает, что спустя три года их дома уже не будет. спустя три года они сбегут по-настоящему, и ничто им не помешает.       кёке пятнадцать. она носит рубашки с жабо, чёрные юбки в пол, плащи и платья vampire aesthetic из магазинов, адреса которых ей скидывает акутагава, и забрасывает традиционные одежды в дальний угол гардероба. она садится в машину тёти или брата и едет сначала на уроки фехтования, а потом французского, но теперь это традиция не семьи озаки, а традиция изуми кёки – чтобы угрожать шпагой всем обидчикам её парня, говорить на французском о любви и с улыбкой выслушивать от ацуши её сравнения с адрианом агрестом. с раннего вечера до ночи она сидит на балконе, наблюдая за прохожими, но теперь параллельно отвечает на сотни сообщений ацуши в мессенджерах, ест кучу сладкого в кофейнях во время свиданий, пропускает сквозь себя упреки тёти коё, принимает и отпускает безразличие родителей, в ней – тонны нерастраченной любви, множество невысказанных слов, фонтан чувств, и все это она открывает сама, даря каждую свою эмоцию звезде, что упала ей на балкон.       накаджиме ацуши шестнадцать. он рассказывает сказки и говорит о значении белого тигра в китае – так, белым тигренком, его называл приёмный отец, он покупает в круглосуточных супермаркетах карамельные леденцы, ванильную колу и пол-литровые бутылки молока, и больше не сбегает как можно дальше от йокогамы, потому что теперь в многомиллионном городе есть один человек, который нуждается в нем и в котором нуждается он сам, на его щеках рукой кёки нарисованы розовые сердечки и жёлтые звёздочки-веснушки, синяки на его коже отцветают августовскими зелеными кронами деревьев и расплываются фиолетовыми пятнами-галактиками, он прикрывает их неоновыми пластырями и отпускает, отворачиваясь от опекуна и покидая квартиру, ночуя попеременно у каждого из своих друзей, и молча проходит мимо мужчины, когда навещает кёку двумя этажами выше своей бывшей квартиры. в нём – свобода теперь настоящая, подаренная кёкой.       а ранним утром они вместе сидят на крыше, с которой когда-то накаджима ацуши упал звездой на балкон изуми кёки, и наконец-то чувствуют себя дома.