Одинокий холм

      Сколько бы я ни смотрел на закат, я не мог понять, одинаковый ли он для всех. Конечно, я понимаю, что из разных точек земли всё смотрится по-разному: закат для меня выглядит как рассвет для тех, кто живет на другой стороне земного шара. А человек, стоящий рядом со мной? Видит ли он закат так же, как я? Видит ли он всю эту бурю красок, чувствует ли он небольшую судорогу подбородка от напряжённого ожидания момента, в который огненный шар наконец коснётся горизонта? В детстве я был уверен, что огромный солнечный шар коснётся земли и уничтожит её. Ну, я начитался всяких книг про динозавров, про то, как один метеорит вдруг уничтожил всё живое на земле… В общем, впечатлений было уйма. Сейчас я уже не верю в это, ведь не может какой-то метеорит, не уничтожив землю, уничтожить всех живых существ. Причем, даже не всех, а выборочно уничтожить только динозавров. Здесь явно замешано НЛО…       Когда солнце наконец коснулось земли и мой внутренний ребенок, который все еще немного побаивался этого момента, успокоился, нужно было уже идти домой. Мне не нравилось возвращаться после заката. Везде виднелись длинные тени, слышались разные звуки и чувствовался неприятный холод. Пока я пробирался по заросшей тропинке, мне приходилось раздвигать тонкие ветви руками, иначе я мог совершенно неожиданно получить палкой в глаз, или еще куда похуже. От места моего нахождения до дома было порядка пяти минут по прямой, и лишь фонари, уже видневшиеся сквозь неприветливые заросли, вносили свою лепту спокойствия в этот, только набирающий свою темноту, вечер.       Тревога, хоть я и пытался разогнать её, внушая себе мысли о том, что я уже взрослый, а боятся только глупые детишки, потихоньку нарастала, заставляя меня ускорять шаг. Птицы начали кричать громче, тени злобно заулыбались, и холод стал проводить своими ледяными руками по неприкрытым частям тела, словно облизывая меня с ног до головы. Когда мои ноги наконец коснулись асфальта и я вышел под свет фонаря, спокойствие блаженной волной вернулось, растапливая моё оцепеневшее от неизвестности сердце. Вздох облегчения вырвался из груди, когда, на мгновение прикрыв глаза, чтоб перезагрузиться, я пришел в себя.       Мне оставалось только пройти по прямой, свой дом я уже видел. По дороге я рассматривал дома соседей. Вот, например, дом моего друга. Он был довольно странным парнем, никогда не хотел бить крапиву палкой, считая себя выше всего этого, как он говорил, ребячества. Его мама носила большие нелепые очки с толстыми линзами, но всегда была приветлива и дружелюбна. Она пекла очень вкусные печенья с шоколадной крошкой и иногда выносила его нашей играющей неподалёку компании. Отца его мы просто называли Луи. Его имя стало для нас синонимом неприятного зазнайки, и мы (за глаза, разумеется) могли называть кого-то «Луи», если этот кто-то начинал гордиться чем-то, по нашему мнению, обычным. Например, Луи, который настоящий, как-то вышел к нашей компании и гордился тем, как вымыл свою машину. Ничего необычного же не произошло, но такая подача была, словно он не просто помыл машину, а обезвредил бомбу. Конечно, сын Луи был таким же. Он мог возгордиться тем, сколько книг прочитал за лето. Я понимаю, гордиться тем, сколько крапивы ты уничтожил, или же тем, как много раз кинутый камень ударился о воду, но не утонул, или… Да куча же примеров того, что звучит гораздо круче прочитанных книг.       Сам дом был довольно обычным: два этажа, немного пошарпанная от времени лестница, недавно сделанный забор, словно по линейке ровно подстриженная трава, странные гномы, которых кто-то почему-то посчитал неплохим украшением сада. Я остановился на дороге напротив окна моего друга, уперев руки в бока и пытаясь рассмотреть скрывающееся за плотной шторой содержимое комнаты. Я никогда не был в комнате у Луи младшего, но не особо-то и хотел. Наверняка она вся была настолько заставлена книгами и обвешана ненужными грамотами и медалями, что напоминала школьный класс. Думаю, он даже заправлял кровать сразу, как просыпался утром, вот настолько он пытался казаться правильным и особенным.       На самом деле с Луи младшим никто не хотел общаться. Его всегда избегали и обсмеивали, но всё равно он как-то оказался в нашей компании. Самое неприятное, что произошло это с моей подачи. Моя мама как-то утром попросила меня позвать гулять Луи младшего, объяснив это тем, что он одинокий мальчик, совершенно не заслуживающий этого одиночества. Я не раз слышал, как взрослые шушукались про что-то, что случилось в семействе Луи, но всегда игнорировал эти разговоры. Меня их проблемы совершенно не интересовали. Но тут пришлось послушаться: раз уж мама попросила меня лично, значит, зачем-то это нужно.       Вдруг мои раздумья прервались из-за резкого холодного ветра, настоятельно подгонявшего меня побыстрее вернуться домой, что я и поспешил сделать. Ускорив свой шаг, я прошёл ещё несколько домов и вбежал по лестнице, захлопнув за собой дверь.       Все было как всегда: мама как обычно смотрела новости перед сном, а папа смиренно сидел с ней рядом, в основном глядя на нее, а не на экран. Новости были ему совершенно неинтересны, но он все равно смотрел их с мамой каждый день просто потому, что это нравилось ей, женщине, которую он любил всем своим сердцем. Пройдя на кухню и сделав несколько глотков из кружки, в которую уже была налита вода, я поставил её на место и осмотрелся вокруг в поисках чего-то съестного. Вдруг мама решила испечь пирожки, а я из-за своего очередного вечернего похода на пригорок, пропустил это торжественное событие. Так и не найдя ничего интересного, я положил в рот кусок уже слегка заветрившегося огурца и вышел в гостиную, присаживаясь на свободное кресло. — Как погулял? — ежевечерний вопрос от отца, как обычно сопровождающийся быстрым скользящим взглядом, оценивающим, цел ли я. — Довольно неплохо, — обняв колени и дожевывая огурец, я посмотрел на маму. Она встревоженно глядела в экран телевизора, вообще не отводя от него взгляда. — Что-то случилось? — Ничего серьезного, — ответил отец на мой вопрос, одарив мягким любящим взглядом. — Просто… будь аккуратнее, хорошо? — Хорошо.       Я не задавал лишних вопросов. Если мне не рассказывали подробностей, значит, мне и не нужно их знать. До этой мудрой мысли я дошел сам, но не потому что меня постоянно затыкали. Мне, в общем-то, совершенно неинтересно, что именно там произошло. Я просто хотел проверить, не провинился ли я. — Иди ложись спать, — отец слегка улыбнулся, весь его вид излучал тонну спокойствия.       Он всегда был сдержанным, всегда играл свою ему роль – роль главы семьи и опоры. Я кивнул, встал с дивана и поцеловал маму, чем на мгновение оторвал её от экрана. — Спокойной ночи, — её тревожный взгляд моментально переменился на тот самый взгляд любящей матери. Она взъерошила мне волосы, а я как обычно нахмурился и стал их поправлять. Я уже не маленький, чтоб мне так делали. — Спокойной ночи, — немного раздраженно выдал я, поднимаясь по лестнице на второй этаж.       Моя комната была крайней слева, напротив туалета с ванной. Раньше там стояла детская кровать с перилами, а сейчас же обычная полутораспальная. Я зашел в комнату и, машинально включив свет и закрыв дверь, обвел ее взглядом. Черт, я забыл выключить приставку, в которую играл, дожидаясь заката после ужина. Хорошо, что родители не заходили в комнату, а то они точно начали бы читать нотации о моем безответственном отношении к телевизору, о вреде для него статичной картинки, которая может выжечь на экран, отпечатавшись на нем. Конечно, так делали только старые ламповые телевизоры, но сейчас то другое время, другие приборы.       Я позалипал немного в экран, думая, поиграть ли мне ещё перед сном, но неожиданно глаза начали откровенно слипаться, пробуждая желание поскорее их закрыть. Я лёг на покрывало прямо в уличной одежде, сбросив обувь в тот же момент, как закинул ноги на кровать. Отточенное мастерство, которому нужно было обучаться годами. Вот его точно можно выдвигать в качестве действительно значимого достижения, в то время, как Луи гордился чем-то обычным. Вот задумайтесь, можете ли вы довести снимание обуви до такого автоматизма, что кроссовки сами слетают с ноги, когда ты закидываешь свои ступни на кровать? Я так не думаю. Обычно на кровать садятся, снимают обувь, а потом уже на неё поднимают и ноги, а я смог сильно ускорить этот процесс, доведя свои движения до автомата. Возможно, когда-нибудь я это запатентую. Пока я, правда, не знаю, как это делается, но точно выясню. Можно ли это считать изобретением, которое способно изменить весь мир? Определенно. Если у человечества появится пять дополнительных секунд в день, которые оно раньше тратило на снятие обуви перед кроватью, может, ему хватит времени на то, чтоб найти лекарство от рака. Я пожал плечами в ответ на собственный монолог в голове и дёрнул за ниточку под лампой, выключая свет в комнате.       Завтра мама вновь разбудит меня поцелуем утром, папа вновь придумает, чем бы меня занять днем, а я после обеда вновь буду играть с друзьями, подшучивая над Луи младшим за его спиной, а вечером вновь пойду провожать закат… Осталось лишь дождаться утра.