Demons Inside Me

      Выходить из комнаты страшно до жути, но ведь совершенно невозможно всё время прятаться в спальне своей же квартиры. Чонин не из тех, кто засмущается от сна даже с таким содержанием. А вот Чан… он бы сбежал без всяких раздумий, если бы не был сейчас у себя дома, ведь если обычно это работает по принципу «мой дом — моя крепость», то в данный момент это ощущается, как будто он заперт в четырёх стенах без возможности освободиться, словно он сам является пленником, и у него вот-вот начнётся клаустрофобия.       Прохладный воздух, доносящийся из открытого окна, понемногу дарит чувство бодрости, а мысли выстраиваются в более логичный порядок. Он начинает вспоминать о том, какой сегодня день и какие у него были планы. Конечно, вчерашнее появление Ян Чонина с перспективой на ночёвку немного разрушает всё планирование, но тем не менее это не должно помешать занятию, которое начнётся… Чан смотрит на электронные часы. — Чёрт! — занятие должно начаться через полчаса.       Он вообще-то никогда так долго не спит, но наверное это всё действие снотворного… Бан хмурится, вспоминая, что вчера перед сном он не пил никаких лекарств. Тогда что заставило его спать так долго? Влияние Чонина? Чувство безопасности, потому что он не один? Он ведь сейчас даже не ощущает тяжести в голове, которая обычно появляется после долгого сна, нет, он сейчас в прекрасном состоянии, встревожен немного после такого сновидения, но и это постепенно отпускает, выпуская на первое место в мыслях тот самый поцелуй. И Чан готов поклясться, что ощущался он даже лучше, чем в реальности. Это было так, как будто он не спал, а правда целовался. Он также готов поклясться в том, что это был его лучший поцелуй в жизни, хоть до этого их и было крайне мало. И вообще-то эти мысли ему совсем не нравятся, нужно избавиться от них как можно скорее.       Спешно застелив постель, Бан подкрадывается к выходу из спальни, выглядывает осторожно, сразу глядя на младшего, что обнимает край подушки. Плед, который учитель предоставляет ему уже второй раз, немного сполз на пол, и старший не удерживается от того, чтобы подойти тихонько поближе и накинуть упавшую ткань на спящего парнишку. И он так спит… его губы чуть раскрыты и… Чан мотает резко головой. И почему он сразу обратил внимание именно на его губы? Это всё сон! Дурацкий сон. Однако на этом он не останавливает свой осмотр.       Ноги Яна чуть подтянуты к животу, и складывается ощущение, что он немного замёрз, возможно это как раз от спавшего пледа. Одна рука будто бы приобнимает подушку снизу, а та, что сверху, согнута в локте, ладонь раскрыта примерно на уровне его головы, и невольно Чан представляет себе, что на месте этой подушки мог бы быть он, только не тот «он», который в реальности, а тот, что из их общих снов. И в этом бы случае та самая раскрытая ладонь могла лежать на щеке Бана или же немного зарыта в его кудряшки, которые обязательно появляются после сна.       Тяжело вздохнув, Чан выходит из комнаты, аккуратно прикрывая дверь, чтобы случайно не разбудить спящего гостя, и идёт совершать свой утренний ритуал, приводя себя в порядок. Конечно, теперь у него нет возможности включить спокойную, но ритмичную музыку, которая идеально подходит для субботнего утра, однако это не мешает включить маленький телевизор на кухне на минимальную громкость. Однако в этот раз даже разговоры ведущего кулинарного шоу не могут помочь вытеснить такие навязчивые воспоминания о сегодняшнем сне.       Позавтракать перед занятием он не успевает, поэтому приходится просто выпить воды, чтобы ещё час желудок не требовал так сильно нормальной еды. Чан извиняется перед пришедшем ребёнком за неудобства, и проводит его на кухню, не забыв отключить телевизор. Конечно, заниматься в этом помещении не так комфортно, как в обычном для этого месте, но и поднимать Чонина с требованиями немедленно убраться тоже не хочется. Это как минимум невежливо. На этой мысли Бан сначала зависает на несколько секунд, а потом хмыкает — он ведь никогда особо вежливо не обращался с младшим, а тут внезапно об этом задумался. Приходится отбросить эти размышления и вернуться к английскому языку, что спасает хотя бы на этот час.       Когда занятие завершается, и Чан провожает ученика, приоткрывается дверь из зала, и выглядывает заспанная мордочка молодого психолога. В этом состоянии он выглядит даже как-то по-детски, из-за чего сердце Бана пропускает удар, и он вынужден опустить взгляд в пол, чтобы ещё сильнее самого себя не провоцировать. — Доброе утро, хён. Прости, я слишком долго спал, — голос с лёгкой хрипотцой, но такой приятный, что хочется заставлять парня говорить, говорить и говорить. — Я доставил неудобства. — Ничего страшного, никаких неудобств, так что… — Чан резко вскидывает голову, а в его глазах читается шок большими буквами. — Как ты меня назвал?       Чонин вскидывает одну бровь, не понимая, что не так он сказал. — Хён, а чт… ой… ой! — до него доходит суть сказанного, и он чуть было не дополнил это фразой «прости, сказал по-привычке», чем наверняка вырыл бы себе ещё более глубокую могилу. — Сонбэ, я… — Проснись, Чонин. Всё уже, доброе утро, никаких мечтаний, никаких «хёнов», — и, скрежетнув зубами, он возвращается на кухню с чётким намерением разбить что-нибудь, пока будет готовить завтрак. — Прости, сонбэ! Оно само как-то… я даже не заметил… — вместо того, чтобы оставить разозлившегося старшего в покое, парень следует за ним, делая виноватое лицо, и у Бана руки чешутся взять тарелку и заехать по нему. — Уйди, просто уйди. Пока я тебя в окно не выкинул. — Сонбэ… правда, прости. — Слушай, вместо того, чтобы мусолить эту ситуацию, оставь меня в покое и умойся наконец. — Ладно, — выдыхает Ян, смиряясь с происходящим.       Оставшись в одиночестве, Чан старается абстрагировать собственные мысли от присутствия младшего как во сне, так и наяву, после чего дважды выполняет дыхательную гимнастику, что помогает расслабиться и позволяет начать готовку завтрака. Первым делом он ставит вариться рис, а потом нарезает овощи, выкладывая их на сковороду, чтобы протушить. Конечно, для завтрака может быть даже тяжеловато, но время близится к обеду, так что можно и поплотнее поесть. Когда овощи оказываются готовы, он выгружает их в тарелку, обмывает сковородку, и наскоро готовит яичницу на четыре яйца. В последний момент вспоминает о том, что нужно поставить греться чайник. — Чай или кофе? — спрашивает он достаточно громко, чтобы Чонин его услышал. — Сладкий чай, если можно.       Чан хмыкает, чувствуя себя более спокойным, выкладывает оставшуюся еду на тарелки и относит в гостиную, где, поджав под себя ноги, сидит Чонин. — Знаешь, мне вспомнилась внезапно фраза одного моего преподавателя из университета, — произносит всё с той же ухмылкой на губах Бан. — Что за фраза? — младший с готовностью помогает всё расставить на небольшом столике. — «Лучше не спрашивать разрешения, а то ведь могут и отказать». — Интересная фраза. Правда я не думаю, что она на тебя распространяется. — М? — Если я что-то сделаю против твоей воли да ещё и без твоего разрешения, то с большой вероятностью я как минимум буду обматерен. — Хм… возможно ты прав. — Уверен, в этом я не ошибаюсь. Слишком хорошо знаю, как тебе не нравлюсь.       Чан поджимает губы. Он даже не знает, что сказать, потому что его мысли подтверждают слова Яна, а вот сердце как будто хочет сказать обратное, начиная биться чуть быстрее. Это очень нервирует его, ведь это больше не сон. В жизни такого не должно происходить, но он всё равно это чувствует. Бан делает несколько глотков кофе и решает оправдать ускоренное сердцебиение полученной дозой кофеина, забивая на то, что всё началось до употребления бодрящего напитка. — Ты хорошо готовишь, сонбэ, — хвалит Чонин, уплетая завтрак за обе щёки, а старший на это может только кивнуть, потому что произнести что-то осмысленное он сейчас явно не в состоянии.       Чтобы выбросить из головы лишние мысли, хозяин квартиры включает телевизор, останавливая свой выбор на новостях и пытаясь сосредоточиться на происходящем в мире. И это даже помогает на какое-то время. По крайней мере до тех пор, пока они не доели, а когда грязная посуда осталась лежать на дне кухонной раковины, парни поудобнее устраиваются на диване, держа в руках чашки с немного остывшими напитками. Спешить никуда не нужно, ни у одного, ни у другого парня на сегодня больше планов не предвидится, поэтому они растягивают удовольствие, потягивая бодрящую жидкость. — Скажи, сонбэ, а ты чувствуешь тут, что я тебя меняю?       Вопрос Чонина задан совсем не вовремя, потому что всё, что успел только что отпить Бан, отправляется обратно в кружку. Он ошарашенно смотрит на психолога, не понимая, что на это должен ответить вообще. В его голове всплывают отрывки из сегодняшнего сна, каждое слово их диалога произносится громко и чётко, так, что их можно процитировать спокойно. А ещё Чан начинает видеть перед собой не надоедливого психолога, которого он так старательно избегает, испытывая крайне не добрые чувства, а того паренька с милой улыбкой и розовыми волосами, который задаёт вопросы, желая узнать человека рядом с собой получше, чтобы сблизиться ещё сильнее. Он закрывает глаза и мотает головой, словно это самый действенный способ избавиться от ненужных мыслей, но ведь открыв глаза, молодой учитель не перестаёт видеть перед собой Ян Чонина. Да, уже не с розовыми волосами, а просто с осветлёнными, но всё с теми же тёмными глазами, в которых так и плещется желание помочь всем и сразу. — Мне нужно ответить что-то в стиле сна, типа того, что ты меня не меняешь, а раскрываешь, или этот вопрос относится к реальности? — пересилив себя, уточняет Чан. — Вообще меня интересует реальность, но я рад подтверждению того, что сегодня у нас снова были одинаковые сны, — он улыбается легонько, замечая напряжённость старшего. — Тогда я не могу сказать, что ты меня меняешь. Я прежний. Ничего не изменилось с того момента, как ты начал навязываться… — Правда? — переспрашивает Ян и отворачивается, словно огорчён услышать такой ответ.       А Чан слышит в своей голове противоречивые мысли. Есть вещи, которые определённо изменились от присутствия Чонина в его жизни. Да, изначально тот слишком сильно негативно влиял на психическое состояние учителя, однако позже он и сам стал причиной и способом избавиться от разных приступов и даже от обычного стресса. Чан чувствует себя гораздо спокойнее рядом с ним, даже сейчас, когда они обсуждают такие тревожащие его вещи, он не так сильно накручивает себя, как это могло было бы быть в его отсутствии. Тогда он бы точно мог довести своё состояние до очередной панической атаки. Но если задуматься ещё больше над его состоянием, то можно заметить, что он больше не слышит демонов, не замечает их присутствия, хоть и по-прежнему боится их, переживает, что они снова могут внезапно вернуться и явить себя всему окружению. И хуже всего будет именно в том случае, если Чонин застанет его в таком состоянии. — Я хочу спросить, — негромко произносит Бан, делая вид, что тоже переключает своё внимание на телевизор, где новости сменились каким-то глупым сериалом. — О чём? — чуть помедлив, откликается Ян. — Каким ты меня видишь? В смысле, как я выгляжу в этих снах?       Чонин едва заметно хмурится, бросая взгляд на старшего, и снова отворачивается. — Ты почти не отличаешься от реальности. — Почти? — Да. — Тогда что нас отличает? — Во сне у тебя кудрявые волосы. И ты улыбаешься часто. Чаще, чем я могу это видеть в реальной жизни. — И всё? — Да, — и выждав примерно с минуту, спрашивает тоже: — Тогда что насчёт меня? Как выгляжу я? — Розовые волосы. — Только это? — Это то, что я запомнил лучше всего. А ещё ты не так часто во сне носишь очки. — О, ну хоть где-то у меня зрение получше, — ухмыляется Ян.       Неожиданно для себя Чан тоже улыбается этому замечанию, но поймав себя на этом, старается сделать более непроницаемое лицо. — Так значит в этом сне мы… — начинает было Чонин, как Бан аж подскакивает. — Мы уже выяснили, что наши сны одинаковые, так что давай не будем пересказывать это друг другу. — А что? Тебя это смущает, сонбэ? — Вау, как ты догадался? — ворчит старший. — Скажем так, мне неловко от этого разговора. — Удивительно. — Что? — уловив нотки раздражения в его голосе, Чан очень удивляется, потому что ещё никогда до этого не замечал у паренька отрицательных эмоций. — Я думал, ты разделяешь происходящее во сне и в реальности, воспринимаешь нас как совершенно разных людей, но если тебе неловко говорить об этом, если ты смущаешься, то это значит, сонбэ, что ты во сне и наяву — один и тот же человек. — Это ничего не значит! Уж поверь мне, что Чан, которого ты видишь сейчас, никогда бы в жизни не поцеловал тебя! — выдаёт Бан на одном дыхании, а когда до него доходит сказанное им, то он мгновенно чувствует жар, обжигающий его щёки от смущения. — Вот как? — младший выразительно смотрит на хозяина квартиры, а потом отворачивается и бормочет что-то ещё, но что именно — расслышать уже невозможно.       Продолжать разговор Чан не хочет. Или скорее даже не может, потому что в голове целый поток фраз, которые рот не открывается произнести. У него снова появляется желание сбежать из собственной квартиры, ведь невыносимо неловко обсуждать всё это. Поэтому приходится делать вид, что он очень занят опустошением своей кружки, однако стоит ему сделать глоток-другой, как он кривится — холодный растворимый кофе ужасно невкусный. Чонин в это время выглядит непоколебимым. Вот его бы Чан сейчас точно не смог «прочитать». Его лицо как будто не выражает совершенно никаких эмоций. Нет былого раздражения, но и привычного спокойствия тоже не видно. Из-за чего-то Бан начинает чувствовать себя виноватым, хочется сказать что-нибудь глупое, совершенно на другую тему, лишь бы отвлечь и вернуть улыбку с милыми ямочками на щёчках, но… он себе этого просто не позволит. Чонин прав — нужно отделять сны от реальности поэтому нельзя поддаваться подобным эмоциям. — Что за демоны? — внезапно спрашивает Ян, и Чан аж дёргается, но старается не выдавать себя. — О чём ты? — Во сне мы говорили про каких-то демонов. О чём речь? — Понятия не имею, — врёт старший, даже не пытаясь прикинуть, насколько это убедительно прозвучало, ведь ему сейчас важно просто оттянуть этот разговор об очередной его проблеме. Конечно, однажды они обязательно поднимут эту тему, но не в данный момент — Чану хватит на сегодня потрясений.       Чонин вздыхает, и Бан не понимает, стоит ли это воспринимать как знак того, что ему поверили или же наоборот.       Хозяин квартиры чувствует что-то неладное. И он не понимает, чувствует это в себе или в чём-то, что его окружает. Так или иначе, всё это начинает тревожить. Он снова пытается бороться с тревожностью с помощью телевизора, однако когда его мозг отказывается фокусироваться на развлекательном шоу, то приходится закрыть глаза и немного помассировать виски, словно это физически может разогнать мысли в голове. Вот только вместо того, чтобы абстрагироваться от этого всего, воображение принимается показывать ему сны, и не только сегодняшний, но и все предыдущие, то, как Чан с Чонином сближались, как всё дошло до того, что психолог узнал о демонах и даже сказал, что «их больше нет, можно не думать об этом». Стук сердца набирает обороты от напора воспоминаний, а потом, когда Бан распахивает резко глаза и начинает тяжело дышать, до него доходит, что он больше минуты не дышал вообще. — Сонбэ, ты в порядке? — конечно же, Ян не мог не заметить такого состояния старшего. — Да, само собой, — произносит он, поднимаясь с места. — Просто голова разболелась.       Придя на кухню, Чан хватает стакан, набирая спешно в него воду, а потом выпивает практически всё залпом. Успокоиться это не помогает, поэтому он упирается руками в стол, и на полминуты закрывает глаза, считая про себя каждую секунду. Но когда даже это его не спасает, он вынужден взять пару таблеток успокоительных — уж лучше он не будет вообще ничего чувствовать, чем начнётся очередная паническая атака. В идеале, конечно, было бы выпроводить младшего из дома, но, как это сделать, пока идей нет. — Что ты делаешь? — Чонин спешит подойти к старшему, хватая его за запястье той руки, в кулаке которой зажата пара таблеток. — Сонбэ, что ты пьёшь? — Воду, — практически не врёт Бан, стараясь вывернуть свою руку из цепких длинных пальцев Яна. — Что за таблетки? — Какое тебе дело? — Сонбэ, что за таблетки ты собрался пить? — А ты что, врач? Чего пристал? — он злобно пронизывает взглядом младшего, однако помимо злобы Чонин замечает ещё один компонент — возрастающую тревогу. — Я твой психолог и… — Ты не мой психолог! Ты не мой друг! Так прекрати лезть в мою жизнь! — срывается Чан, всё-таки вырывая руку из чужой хватки, но от резкого движения таблетки вылетают из кулака, разлетаясь в разные углы кухни. — Сонбэ, послушай меня… ты меня так не воспринимаешь, но меня это не остановит. Объясни мне, в чём дело? Зачем тебе таблетки? Это ведь успокоительное, да? — Ян Чонин!.. — Сонбэ, пожалуйста, посмотри на меня, — парень осторожно берёт учителя за руки, как проделывал это уже несколько раз, не давая больше вырваться, мягко водит большими пальцами по его немного шершавой коже, но это действие спустя несколько десятков секунд помогает избавить Чана от излишней вспыльчивости, и теперь появляется возможность перехватить его взгляд. — Ничего ведь страшного не происходит, сонбэ. Ты не один. Я рядом и помогу тебе справиться со всем, что тебя тревожит. Только мне нужно, чтобы ты хотя бы немного мне доверился.       Бан смотрит прямо в глаза младшему, слушает его внимательно, но ничего не говорит, как будто его загипнотизировали, и всё, что ему остаётся, это тонуть в глазах, полных настойчивости и беспокойства за него. — Я здесь, сонбэ, и я могу остаться с тобой на целый день, могу ещё больше, только не пей лекарства, а я проконтролирую, чтобы всё с тобой было в порядке, чтобы больше не было приступов. — Как ты?.. — слишком тихо и невнятно произносит Чан, из-за чего Ян не способен разобрать его вопроса. — Что? — Как ты собираешься мне помочь, если дело в тебе? — Что это значит? — молодой психолог несколько удивлён услышать подобное. — Всё из-за тебя, — полушепотом говорит Бан и опускает потихоньку взгляд, из-за чего его приходится легонько дёрнуть за руки, чтобы он снова вернул своё внимание на младшего. — Что ты имеешь ввиду?       Но в ответ ему лишь качают головой, показывая, что это невозможно объяснить, да Чан и сам себе не может объяснить, почему вдруг сказал это всё. — Ладно, пойдём.       Чонин возвращает старшего в гостиную, легонько толкая того на диван, заставляя облокотиться на подушки, телевизор делает чуть громче, а сам уходит совсем ненадолго на кухню, но лишь для того, чтобы принести стакан воды. — Сонбэ, — осторожно зовёт его парень, подсаживаясь поближе и беря за руку. — У тебя есть любимый фильм? Или может быть сериал?       Чан слабо кивает, медленно переводя взгляд на их руки. — «Величайший шоумен».       Кивнув в ответ, Ян хватается за пульт, тратя несколько минут на то, чтобы включить названный фильм, и первое время даже не следит за происходящим на экране. Он не сводит глаз с Бана, который постепенно начинает расслабляться, погружаясь в излюбленный сюжет и отдаваясь таким мелодичным песням.       Спустя примерно треть фильма Чан снова смотрит на то, как пальцы Чонина держат его ладонь, и пытается убрать свою руку, но младший только усиливает хватку, не отпуская. — Не нужно, — он смотрит учителю в глаза. — Позволь, я так и буду держать тебя. Я так лучше могу почувствовать изменения в тебе.       Выдержав минутный взгляд, Бан возвращает своё внимание на экран, так ничего и не ответив. Однако через пару минут Ян ощущает, как его пальцы начинают в ответ несильно сжимать чужие.       Практически целый день так и проходит. Чонин включает один фильм за другим, и не позволяет старшему отходить от себя надолго, старается контролировать всё происходящее с ним, а когда тот возвращается, например, из туалета, то снова берёт Чана за руку, которую он больше не пытается вырывать.       Уже поздним вечером, когда очередной фильм закончился, Ян смотрит на время, потом на хозяина квартиры, что следил за его действиями. — Если хочешь, я могу остаться ещё на ночь. Может быть так тебе будет спокойнее? — Я в порядке. Ты и так уже сделал то, о чём тебя не просили, — это звучит не грубо и даже не как упрёк, скорее просто устало. — Уверен, что когда я уйду, с тобой ничего не случится? — Уверен. — Ну хорошо, я пойду домой, сонбэ, но при одном условии: если ты почувствуешь хотя бы лёгкую тревожность, ты позвонишь мне. Ладно? — Ладно-ладно, иначе ты точно не уйдёшь, — бормочет Чан, и они одновременно поднимаются с дивана, так и продолжая держаться за руки, а заметив это, старший тут же выдёргивает свою ладонь, пряча её в карман домашних штанов.       Парень переодевается в свою одежду, откладывая одолженную сменную в сторону, сложенной в аккуратную стопочку. Собирается он медленно, как будто бы нарочно тянет время. И в иной ситуации это бы начало сильно нервировать Бана, но сейчас он спокойно наблюдает за сборами младшего, время от времени ловя на себе его взгляды. Окончательно обувшись и одевшись, Чонин останавливается возле двери и оборачивается к Чану. — Уверен? — Да. — Но если что… — Помню, я позвоню.       И, перебросившись этими короткими фразами, Ян уходит, слыша, как за ним запирают дверь.       Чан же возвращается в гостиную, укладываясь на диване и прикрывая глаза. Ладонь, что ещё не вынимал из кармана, он сжимает в кулак, пытаясь убедить себя, что его всё ещё держат за руку, что он не один. Он посмеивается грустно над собой: сколько же раз за сегодня он соврал Чонину… и последний был как раз о том, что он уверен в себе и в своём состоянии. И эта ложь подтверждается желанием сразу же позвонить и попросить вернуться.