Самая яркая из всех вёсен

Сеул встретил меня цветением вишни. Весна была всюду: даже в отдалении от дворцов и парков в светящемся от влаги и солнца воздухе то и дело пролетали бело-розовые лепестки — грустный символ скоротечности молодости и ускользающей красоты всего, чего коснулась безжалостная рука времени. Река моей жизни с Иль Ёном была спокойной и монотонной в своём равнинном течении. Сейчас же мне казалось, что она покинула привычное русло, превращаясь в водопад. В гибком танце его струй ощущалось почти забытое буйство вешних вод. Вся эта весна была созвучна моей вновь обретённой свободе, в которой грусть смешивалась с неясными ожиданиями. Это пьянило, как бокал шампанского. Такси из Инчхона петляло по улицам едва ли не дольше часового перелёта из Ульсана в Сеул. Устроившись на заднем сиденье, я смотрела на своё неясное отражение в окне машины, будто пытаясь разглядеть в себе отметины всех этих стремительных перемен. Изменилась ли я? Изменилось ли что-то во мне? Приросла ли маска учтивости, граничащей с полупрозрачной холодностью, к моему лицу? Смогу ли я быть собой — той Соль Чжу, которая будто бы никогда и не покидала родной город? Ещё в Ульсане я решила, что какое-то время поживу в отеле. Представив спёртый, пахнущий пылью, воздух необитаемой квартиры в Йонсан-гу, я испытала приступ тревожной тошноты. Мне никогда не нравилось это место — не дом, а недвижимость. Рентабельные квадратные метры, с дотошностью параноика обставленные не мной. Сеульская квартира Иль Ёна досталась мне в качестве дорогого, но бесполезного свадебного подарка. Да и он сам предпочитал останавливаться в гостинице, приезжая в столицу по делам. Прежде, чем хотя бы подумать о том, чтобы перебраться туда, понадобится профессиональный клининг, замена штор и тщательное проветривание. Займусь этим позже, если вообще займусь. «Слишком много дел для твоей хорошенькой головки, Птичка моя», — Мин Иль Ён в моём воображении был убедителен, как и положено дорогому покойнику. Погребальная урна была в моём багаже: прах будет развеян над семейным захоронением его родителей в сезон дождей — всё, как я и обещала. Мне стало невыносимо грустно, и я устало улыбнулась своему отражению. Твоя птичка упорхнула, аджосси. Скоро улетишь и ты. Оказавшись, наконец, в номере, я вывесила по ту сторону двери табличку «Не беспокоить», а потом настежь открыла окно, позволяя лёгкому ветру играть с занавесками. Сев на край постели и оглядевшись, я была готова заплакать — от нахлынувших эмоций и какой-то иррациональной усталости. — Не раскисай, Соль Чжу, — сказала я сама себе вслух. — Прими душ и ложись спать. Не обязательно пытаться разобраться со всем прямо сейчас. В конце-концов, утро вечера мудренее, даже в Сеуле… Смогу ли я проспать до утра, если лягу сразу после обеда? Мне просто хотелось успокоиться, а звук собственного голоса и рутинные процедуры годятся для этого лучше всего. «Только не начинай самокопания, Птичка моя. Иначе ты докопаешься до глубин подсознания, и из этой ямы по ночам будут выходить мертвецы. Не помнишь, кто это написал?» Иллюзия присутствия Иль Ёна была болезненно-идеальной. Насколько, что я почти машинально выдохнула: — Стивен Кинг… Проснувшись в сьюте ближе к ночи этого же дня, я не сразу поняла где нахожусь: так бывает, если засыпаешь в слезах и в неурочное время. Окно по-прежнему было открыто. Город уже сиял во всю мощь, отвоёвывая у тёмного времени суток пару часов для ночной активности своих разномастных обитателей. Там, внизу, пульсировали артерии дорог, неслись машины, куда-то спешили люди. За горящими окнами были чьи-то жизни и судьбы. В клубах скучали в ожидании клиентов хостес обоих полов. Мне всегда нравилось смотреть на тайную и явную жизнь других, подсвеченную иллюминацией. Какие они, эти другие? Стоит подняться на высоту даже нескольких этажей — самый неказистый закуток города покажется райской обителью. Магия улиц, залитых дождём и светом, часто, в неравных пропорциях… Свесившись через довольно высокий подоконник, я подставила ветру свои разгорячённые после слёз щеки. Кажется, я чувствовала на лице блики приручённого пламени, разливающегося от края до края. Я смотрела в сияющую бездну, позволяя ей вглядываться в меня. — Со Мун Джо… — произнесла я шёпотом, не расслышав и тени собственного голоса. И тут же попробовала снова, уже громче. — Со Мун Джо! Этот то ли зов, то ли крик мгновенно канул в многоголосице пробуждающегося к ночной жизни города. Только теперь, произнеся это имя вслух, я действительно чувствовала себя вернувшейся. Такой знакомый запах Сеула — неон с перцем, — щекотал мне и ноздри, и нервы. Любовь моего покойного мужа была и непроницаемым коконом, и стреноживающими путами. У меня было образование в широком смысле, но не было конкретной профессии. Меня окружали его книги и его друзья, добрая половина которых была старше меня на полжизни. Он сам создавал и регулировал мою зону комфорта, внутри которой я могла позволить себе многое, кроме самостоятельности, которую каждый из нас обретает по мере взросления. Мин Иль Ён носился со мной, будто я была лунной чашей, драгоценной керамикой, трещины и сколы в которой он собственноручно залечил золотыми швами. Он всегда видел меня цельной, даже тогда — в самом начале, — когда я сама чувствовала себя разбитой настолько, что всерьёз думала о смерти. Теперь, когда он ушёл, было странно думать о том, что вездесущий и всезнающий Мин Иль Ён не оставил мне ни единой чёткой инструкции, ни одного указания. И ещё более странным было понимать, что, за полгода до его собственного ухода, он думал обо мне больше, чем о себе. Мин Иль Ён доподлинно знал все поводы, способные заставить меня вернуться Сеул: данное ему обещание было одним из них, но не самым веским. Свой главный аргумент он милосердно приберёг напоследок. Помяни он Со Мун Джо вслух тогда, в Ульсане, что было бы? Смогла бы я спокойно сиять, озаряя остаток дней своего заботливого супруга? Или его лунная чаша, шедевр, произведённый на свет исключительно его усилиями и бесконечным терпением, раскололась бы снова? Не настаивая, но направляя, Иль Ён отсрочил мой отъезд, который сам же и запланировал, в котором ничуть не сомневался, чтобы позволить мне сохранить лицо. Чтобы не омрачать свои последние месяцы моим смущением. Он выбрал не искушать меня иллюзией свободы, прекрасно зная, что уже довольно скоро я получу её целиком — что-то вроде его прощального подарка. «Больше я ничего не могу тебе дать, Птичка моя. Только отпустить тебя. Вспомни, где твоё сердце пело. Вспомни, о ком… И лети», — так мог бы сказать он сам, но теперь это говорил его бесплотный голос, звучащий только в моём воображении. Я догадывалась, что сеульский детектив Ча Сон Рёль делал какую-то работу для моего мужа. Скорее всего, искал того, кого я сама вряд ли смогла бы отыскать: у меня не было ни власти, ни связей Иль Ёна — только его деньги, которыми, надо признать, мне только предстояло научиться как-то распоряжаться. Очевидно, чтобы получить доступ к материалам этого персонального расследования, мне стоило набрать номер господина Ча и договориться с ним о встрече. Но я медлила. У меня было больше вопросов, чем ответов. Я была в смятении, будто мне снова было шестнадцать, и главными приправами к моей несладкой жизни были голод и страх. Приют «Весна» сгорел. И это было так давно, что мне стало проще убедить себя в том, что эта история — только фантазии богатой девочки, никогда не знавшей настоящих лишений. Это не я паникую, едва услышав запах гари. Это не мне чудится в волосах запах тлеющей ваты, если должно случиться что-то плохое. Этот почти сошедший след на моих пальцах вовсе не от раскалённой ручки двери, а от рисоварки. Я понятия не имела, как теперь живёт Со Мун Джо. Каким он стал? Чем занимается? Живёт ли он до сих пор в Сеуле, наконец. Может быть, всё, что нас когда-то связывало, сгорело вместе с приютом, и он попросту не захочет даже поговорить со мной? Первая любовь чаще других подвержена метаморфозам, и, подчас, она мутирует в свою полную противоположность. Пытаясь забыть всё, что было после пожара, ту темноту, в которую погрузились мы все — несчастные приютские дети, я, кажется, перестала различать реальность и выдумку. И, быть может, я бы окончательно успокоилась, списывая эпизоды метаний и томлений на южный климат и впечатлительность собственной натуры, если бы не случай, который восемь лет назад свёл нас в Сеуле. У Иль Ёна была очередная столичная командировка, а я впервые, пожалуй, с момента своего отъезда, больше напоминавшего бегство, согласилась сопровождать его. Наверное, стоя на том пешеходном переходе под разыгравшимся дождём, мы больше напоминали молодящегося отца и нетерпеливую дочь-подростка. Он раскрыл над нами зонт, а я держала его под локоть и действительно едва ли не пританцовывала: он согласился сходить со мной в кино, и я собиралась жевать попкорн и тихонько комментировать для него происходящее на экране. — Аджосси, ты же не передумаешь, правда-правда? — Я же обещал тебе, куда мне теперь деваться, Соль Чжу? Надеюсь, фильм не заставит меня плакать на людях. — Во время сеанса темно, аджосси. Никто не увидит, даже если и так! — О, это очень обнадеживает, Птичка моя. Не вертись, иначе дождь будет капать тебе за шиворот… Наверное, я потому и помню тот разговор так отчётливо… Стоило мне поднять глаза, поискав взглядом светофор, никак не желающий дать зелёный свет пешеходам, я увидела мужчину, стоящего в толпе таких же ожидающих напротив. Он смотрел на меня, сжимая в руке нераскрытый зонт, а тёмные, намокшие от дождя, волосы обрамляли его бледное худое лицо. Узнавание было похоже на разряд молнии — как если бы она ударила в асфальт прямо передо мной. Я потеряла нить разговора, притихнув, и только смотрела, боясь упустить знакомого незнакомца из виду. Это был Со Мун Джо. Я боялась, что мне показалось. Что он исчезнет в толпе так же внезапно, как и появился — силуэт худощавого молодого человека, одетого во всё чёрное, с чёрным же зонтом. Но, наконец, загорелся зелёный, и люди по обе стороны дороги поспешно двинулись навстречу друг другу. И мне бы опустить глаза, понимая нелепость происходящего, но… У меня и так отняли слишком много, чтобы запретить мне хотя бы смотреть. Мы сближались — закономерно и неотвратимо. Чем ближе он подходил, тем отчётливее я понимала, что не обозналась. Это был Со Мун Джо — повзрослевший, но, всё же, он. Его пальцы на рукоятке нераскрытого зонта побелели от напряжения, но лицо оставалось бесстрастным. И моё сердце едва не выпрыгнуло ему под ноги, когда он прошёл мимо — закрывая глаза, делая короткий шумный вдох и едва ощутимо задевая меня плечом. Сколько ему тогда было? Двадцать восемь? Видел ли его Мин Иль Ён? Узнал ли? Прямо сейчас это уже не имело значения. Собравшись с мыслями уже заполночь, я решила дать себе ещё один день. Всего один день, чтобы успокоиться. Может, купить цветы в номер. Может, посмотреть на цветущую вишню в ближайшем парке. Всего день — сегодня. Утро вечера мудренее. А завтра я позвоню Ча Сон Рёлю, чтобы задать вопросы. И, быть может, получить хотя бы один ответ.