Самая яркая из всех вёсен

Досье, доставшееся мне от Ча Сон Рёля, действительно было весьма скромным. Теперь, когда вопросов стало ещё больше, могла ли я отложить его до утра, получив в самом начале долгого весеннего вечера? Устроившись поудобнее, я принялась разбирать листок за листком. Чтобы не отвлекаться, я собрала все фотоснимки и отложила их в сторону, лицом вниз. В этом было что-то и от свойственного мне психомазохизма, и от детского суеверия: с одной стороны, я наказывала себя, откладывая удовольствие рассмотреть фотографии, с другой — будто бы боялась этого красивого бледного мужчины на снимках. Каким он стал? Чем он живёт? Изменилось ли что-то в юноше, которого я помню? — Стоит ли нам встречаться, Мун Джо? — сказала я вслух, обращаясь к стопке снимков, чья белая тыльная сторона была расписана вотермарками IST. — Будешь ли ты хоть сколечко рад видеть меня, спустя столько лет? Чем больше я думала о том, что наша встреча теперь, как никогда, возможна, тем больше сомневалась. Старая рана болит по-своему. Эта тихая, особенная боль возвращается холодными или чрезмерно красивыми вечерами, когда уже почти поверишь, что всё прошло. Она выбивает дыхание, заволакивает взгляд влагой, делает голос грустным и вибрирующим, точно надтреснутый хрусталь. Это красивая боль, второе имя которой — опыт. С ней можно справиться, включив здравый смысл и взнуздав самолюбие. Со старыми болями, так или иначе, живут все взрослые люди. Встретиться теперь, когда прошло столько лет — это добровольно ранить друг друга снова. Запустить прямо в сердце когти сомнений, поднять со дна омута времени ил недосказанности и давних, почти что детских, обид. Так или иначе, очень долго меня гнала подальше от родного города мысль о том, что я очень обидела того, кто любил меня. Ещё хуже — он был тем, кого любила я сама. Эта идея, поданная с пугающей простотой народной сказки, была мне чем-то, вроде напутствия от Ом Бок Сун. Так странно, ведь слишком многие считали, что я была у неё в любимицах. Знал ли Мун Джо, которого так же точно считали её любимчиком, почему мне пришлось исчезнуть? Или в его голову Бок Сун так же точно вложила свой оригинальный рецепт, годный только для саморазрушения или мести? Нас развели бурные события нашей тогда ещё общей приютской юности. Но все эти годы я оставляла за собой не право вернуться, но хотя бы надежду. Надежду на то, что однажды я смогу увидеть Со Мун Джо снова. В этой надежде было так же точно поровну и психомазохизма, и суеверия. И наша случайная встреча в Сеуле, тот краткий миг, когда мы оба, — а в обоюдности узнавания я не сомневалась, — смотрели друг на друга, придала моей надежде гибельный вектор несбыточности. Мы расстались, не попрощавшись. А это всегда даёт почву для самых горьких терзаний. Не раз и не два я думала о том, что, поговори мы с ним в ту злополучную ночь, моя жизнь была бы другой. Лучше или хуже теперешней — об этом мне знать не дано. Блуждая взглядом по комнате, я будто впервые увидела изящную белую урну, стоящую на каминной полке — кровь прилила к лицу, зашумев в висках, на глаза навернулись слёзы. Мой аджосси. «Твой аджосси всегда хотел для тебя спокойной счастливой судьбы, Соль Чжу. Прости, что так поздно попытался вернуть тебе то, чего я сам и не отнимал», — голос в моей голове был почти таким же убедительным, каким мог быть и сам Мин Иль Ён. — Тогда почему ты не смог остаться, аджосси? — спросила я вслух, понимая, что ответа на этот раз не услышу. Иль Ён заменил мне семью, которой я не помнила: мой муж был мне и другом, и, отчасти, отцом. Но мог ли он стать возлюбленным? Это слово, произнесенное дважды за этот вечер, болезненно отзывалось где-то в груди. В нём не было пафоса, ничуть. Оно было чистым, будто прозрачный апрельский воздух, подсвеченный моими так и не сбывшимися девичьими мечтами. Чтобы не стать пошловатым, ядовитым эпитетом для банального определения сортности в череде губ и лиц, это слово, — почти как титул, — могло принадлежать только одному мужчине, Могла ли я ответить иначе на вопрос детектива? И почему, сказав правду, я до сих пор чувствую, где она болит? Взяв, не глядя, один снимок из стопки, я увидела Со Мун Джо, стоящим, очевидно, на крыше. Эту фотографию явно сделал сам детектив, пользуясь профессиональным объективом и снимая откуда-то снизу. Значит, это не самый высокий этаж. Может, пятый? Мун Джо курил, не глядя в кадр — Ча Сон Рёль снял его полуанфас. Худые широкие плечи обтягивал глухой чёрный лонгслив, а из растянутого рукава наружу виднелись только тонкие пальцы, сжимающие сигаретный фильтр. Одежда явно домашняя. Значит ли это, что он вышел покурить на крышу своего мужского общежития? «Эдем». Кажется, оно называется именно так. Вернувшись к бумагам, я бегло прошлась по уже прочитанному, с удивлением обнаружив шероховатости в довольно-таки складном повествовании. Служил, демобилизован в офицерском звании. Занимается благотворительностью. Волонтёр. И сам помогает таким же волонтёрам. Даже свою маленькую клинику назвал сентиментально, в честь приюта, в котором вырос! Естественно, не привлекался. Действительно, ничего примечательного. Буквально всё кричало о том, что передо мной — биография благопорядочного сеульского стоматолога, посвятившего всего себя работе. А что? Живёт в общаге, потому что потратил непозволительно много денег на открытие своего бизнеса. Может, так проще накопить на первый ипотечный взнос или даже покупку недорогого жилья. Просто вчерашний приютский мальчик осторожничает, не желая больше делать резких движений. Я медленно выдохнула, чувствуя, как ладони становятся влажными. Тот Со Мун Джо, которого я знала юность назад, был отчаянным, а не осторожным. Большую часть жизни я почти панически, на грани реальной фобии, боялась стоматологов. Но даже в моём, несколько искажённом, понимании из Мун Джо мог получиться блестящий специалист по этой части. У него было всё, что нужно: потрясающее самообладание, сильный интеллект, упорство и небрезгливость. То, что он смог получить стипендию в престижном университете, меня не удивило — его ум всегда работал, как прекрасно отлаженный механизм. Разве что сострадания в нём было куда меньше, чем рациональности. Но что толку в сочувствии, если врачи, устав проникаться бедами своих пациентов, начинают его дозировать? Бесконечная вереница страдающих людей сливается в одно лицо, искажённое страданием. Чтобы, принимая чужую боль, не сойти с ума и оставаться способным помочь даже в критической ситуации, любому врачу приходится наращивать невидимую броню врачебного цинизма. Каким доктором ты стал, Со Мун Джо? Чем ты занимаешься в свободное от работы и твоей показательной, как со стенда почётных сеульцев, социальной активности, время? Что тебя радует? Что расслабляет? Есть ли у тебя друзья? За описанием в тексте не ощущался живой человек. Выглядело так, будто Ча Сон Рёль о чём-то забыл или намеренно умолчал. В паре мест были неприметные логические «склейки», и мне стало казаться, что в текстовом варианте расследования не хватает одной или нескольких страниц. Вспомнив наш непродолжительный разговор, странное поведение детектива, его беспричинное, казалось бы, беспокойство, я набрала его номер ещё раз, не особенно надеясь на то, что он ответит. Снова услышав вежливый, немного неестественный голос, сообщающий о том, что абонент находится вне зоны действия сети, я повесила трубку. Дьявол! Ну, да. В конце-концов, за всё заплачено, и он больше не обязан даже слушать мои вопросы, не то что давать на них ответы. Может, это вообще «одноразовый» мобильник? Сделал дело — и пусть недовольный клиент рвёт и мечет. С другой стороны, стал бы он делать визитки с таким номером? Почему он так уговаривал меня взглянуть? Откуда столь личный вопрос? Почему он с таким сарказмом называл его красавчиком? При этом, натужно пытаясь меня уверить в том, что передо мной — обычная история маленького человека. Зачем? И главное: есть ли у меня повод для реального беспокойства? Моя лунная память подсказывала мне, что Со Мун Джо способен постоять за себя. Люди не меняются, а он и в свои семнадцать был не из тех, кого можно взять на испуг. Возможно, сегодняшний доктор и сам мог напугать кого угодно. То ли по наитию, то ли поддавшись мрачноватому предчувствию, я схватилась за фотографии. Тот снимок с Курящим-на-крыше оказался первым в короткой, но выразительной серии. Второй был снят практически с того же ракурса, только с большим увеличением. Ча Сон Рёль работал с хорошей оптикой: на влажно мерцающей коже лица и шеи курильщика отражался красноватый неоновый блик — значит, где-то неподалёку есть лайтбокс или вывеска. На третьем снимке Мун Джо смотрел не прямо в объектив, нет. Но, определённо, в сторону снимающего его детектива: в этот момент его лицо оставалось спокойным, но его будто озаряла белая вспышка ярости. Даже дилетант, вроде меня, догадался бы, что «объект» обнаружил слежку. Дальше мне стало очевидно, что догадался и Ча Сон Рёль: камера «сдала» назад, заваливая горизонт и сбавляя зум, в то время, как Мун Джо всем корпусом развернулся по направлению к ней. Казалось, он забыл, что стоит на крыше и вот-вот просто перемахнёт вниз одним прыжком. Последний снимок серии снова был с нижнего ракурса: на этот раз доктор стоял у края крыши и смотрел вниз, спрятав руки в карманах. Светосилы объектива не хватало, чтобы выражение его лица было читаемым. Но ощущение того, что он наблюдал за тем, как незадачливый наблюдатель ретируется, было стопроцентным. Как же ты спалился, господин Ча? Неужели тебя выдал звук срабатывающего затвора? Я вернулась к третьему снимку, всматриваясь в черты Со Мун Джо, протравленные яростью. Помнится, у Стивена Кинга была повесть о мальчике, которому достался странный полароид, раз за разом выдававший снимки злющего ротвейлера — монстра, вознамерившегося вырваться из двумерного мира в нашу реальность. «Солнечный пёс». Эффект был похожим. Работа детектива — взламывать чужие границы. Мог ли Ча Сон Рёль увидеть что-то, что не предназначалось для его глаз? И почему солгал, сказав, что уже получил вторую часть оплаты? Отыскав визитку Сон Рёля, я набрала номер его участка, также указанный на ней. Мне ответили сразу, и в полиции мой вопрос о том, куда мог запропаститься детектив Ча, никого не удивил. Один из его вечно занятых коллег усталым голосом сообщил, что Ча Сон Рёль взял несколько дней отгулов, оттого на работе понятия не имеют, где он и чем именно занимается. Предположительно, он собирался отправиться в Тэгу по каким-то личным делам. Мог ли он выключить мобильный? Естественно, это же его рабочий номер. Нет дел по работе — можно пропасть с радаров. Мог ли полицейский, выполнявший частный заказ на сыск, использовать полученную информацию в корыстных целях? Например, для шантажа. Но чем можно шантажировать среднестатистического сеульского стоматолога, с биографией идеальной, словно образец для заполнения документов? Его не слишком искренней улыбкой? Кто знает, может, у идеального доктора роман с замужней пациенткой? Это может бросить тень на врачебную репутацию, да и муж-рогоносец вполне способен усугубить зубочелюстные проблемы супруги… Или даже подрихтовать лицо её врачу. Так или иначе, платное досье пестрело слепыми пятнами, отчего образ взрослого Со Мун Джо больше напоминал неуверенный карандашный набросок. Где-то штриховка была плотной, даже слишком, а где-то срывалась в едва различимый пунктир. Чтобы что? Вместо того, чтобы успокоиться, убедившись в том, что у стоматолога из Ынпхён-гу, в которого вырос мой давний знакомый, всё на редкость хорошо, я снова чувствовала тревогу. И я понятия не имела, о ком мне следовало беспокоиться больше. О себе самой, окончательно заблудившейся в предположениях? Я смотрела на бумаги снова и снова, но словно разучилась читать. О пропавшем неизвестно куда детективе? Его странное расследование вряд ли стоило потраченных им же усилий. Или, и впрямь, стоило куда больше, чем мне кажется… О Со Мун Джо? Который обнаружил соглядатая и не обрадовался. У которого вполне могли появиться проблемы из-за меня. — Аджосси, мне бы знать, предвидел ли ты что-то подобное, когда затеял этот шпионский детектив, — проговорила я, глядя на часы. Было без четверти девять вечера. Уже ровно в девять я сидела на заднем сиденье такси, везущего меня обратно, в Ынпхён-гу. О чём я думала? У меня была совершенно безумная идея и маленькая коллекция фотоснимков во внутреннем кармане кожаной куртки. *** Адрес общежития «Эдем» я на всякий случай записала в смартфоне. План был прост: оставить такси дожидаться меня в паре кварталов и дойти до места пешком, не привлекая лишнего внимания. Мой водитель оказался общительным вежливым старичком: мы быстро договорились и о цене, и о маршруте. — Девонька, я в Сеуле знаю улиц и улочек побольше, чем морщин на своём лице. А у меня их, как видишь, немеряно. Доедем в лучшем виде, даже в этакую даль. Дело молодое… — он усмехнулся, и я увидела в зеркале заднего вида, как его лучатся до самых висков его глаза. — Почему бы и не прогуляться у чёрта на куличках, когда вишня в цвету? Из-за любви люди глупеют… Так и быть, я выключу счётчик, пока буду вас ждать. — Да бросьте, аджосси! — сказала я, чуть спотыкаясь на заветном слове. — В наших краях не зазорно заработать на весне. Сказала и задохнулась от горечи сказанного. Слишком много заветных слов и двойных смыслов для одного апрельского вечера. В моей последней фразе слишком явно сквозила чужая улыбка. И дешёвенькие духи со свербящим ароматом магнолии… Так пахла «Весна» из моих воспоминаний. Точнее, полные руки Бок Сун, собиравшей мои вещи. В какой-то момент мне показалось, что и эти слова сказала она сама — в вечер нашего с ней прощания. — Некоторые глупости, девонька, стоят непомерно дорого. Иной раз, настолько, что лучше и вовсе их не делать, — ответил он, всё так же смеясь. — Так что, уважьте старика. Но не гуляйте слишком долго. Место — дрянь. Я бы там и кошку не выпустил, не то что… — Спасибо! — прижав руки к груди, я изобразила поклон. — Планирую вернуться домой до полуночи. Как думаете, получится? — Как этому не получиться-то? Надо будет, так мы и по встречной погоним, — всё так же весело ответил он. На улице было свежо и почти безлюдно. Что я хотела увидеть здесь? Спустя пять минут, начало ещё и накрапывать. Подняв воротник и намотав шарф потуже, я спрятала коченеющие от ветра руки в карманы. Почему было не захватить с собой зонт? — Лучше было бы остаться дома, — сказала я вслух, стараясь не стучать зубами от холода. Изображать прогулку в такую погоду было, как минимум, странно. Но редкие прохожие, по счастью, не обращали на меня никакого внимания, утыкаясь в экраны смартфонов или высматривая нужный поворот. Благо, маршрут я себе набросала, по большей части, пешеходный. В одном мой водитель точно не ошибся: здесь было неуютно, точно в омуте после большой воды. Малоэтажные дома напирали друг на друга, будто подвыпившие сослуживцы. Улицы то сбегали вниз, то петляли вверх под уклоном, теряясь в узких переулках, змеившихся, точно ручьи. Не удивлюсь, если пара из них теряется в чаще ближайших парков, больше похожих на лес. Из-за перепадов высот казалось, что обувь буквально вязнет в мостовой, заставляя чрезмерно напрягать икры. Дорога была короткой, но утомительной. Мысли по-прежнему ходили по кругу, не позволяя мне успокоиться. Только однажды мне пришлось спросить дорогу. Зайдя в магазин, я вкратце обрисовала маршрут и поинтересовалась, правильно ли я иду. — «Эдем»? — переспросила немолодая женщина, выглянув из-за конторки. Задумавшись на пару мгновений, она закивала. — Да-да, всё верно. В конце этой улицы сверните направо, потом до конца вверх. Там будет лестница… Такая, знаете, довольно крутая. Подниметесь по ней — и вы на месте. Вам точно туда? — О, нет, конечно! У меня встреча неподалёку, это что-то вроде ориентира. Спасибо большое! Легенда была так себе. Но, чтобы ложь была хоть сколько-то достоверной, в ней должна быть толика правды. Это было что-то вроде моего собственного расследования, толку от которого, в перспективе, будет чуть. Но не приедь я сюда, чтобы всё выяснить на месте, вряд ли смогла бы уснуть. Неопределённость сводит с ума. Иногда, в прямом смысле. — Не стоит благодарности, агасси. Это здание и впрямь хороший ориентир. Как дойдёте, посмотрите наверх и увидите светящийся крест на фасаде. В темноте очень приметный! Лайтбокс или вывеска. Неоновый блик на влажной коже. Сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Дождь только усиливался. Сколько там времени? Начало одиннадцатого? Поторапливайся, Соль Чжу! Иначе твоя карета превратится в тыкву, как в сказке про Золушку. Когда я увидела лестницу, я была почти что без сил, и старалась не думать о перспективе проделать тот же путь, только теперь в обратном направлении. В конце-концов, утешала я саму себя, спускаться вниз всегда приятнее, чем карабкаться в гору. Задрав голову, я попыталась прямо отсюда разглядеть фасад здания, стоящего наверху, но от подножия этого явно нерукотворного холма мне было виден только темный силуэт пятиэтажки с окнами-бойницами, едва проступающий на фоне ночного, затянутого тучами, неба. Что ж. Поднявшись, я оказалась внутри небольшого, освещенного парой фонарей, квадратного дворика. Отойдя к паре припаркованных в дальнем углу машин, я осмотрелась. Прямо отсюда было видно и часть плоской крыши, и украшающий фронтонную часть красный неоновый крест. Казалось, что под дождём он немного мигает. Спрятаться от падающей с неба воды было некуда, поэтому я вынула снимки, неуклюже прикрывая их полой куртки. Просто посмотрев на первый в серии, я поняла, что вряд ли ошиблась. Да. Если это и есть «Эдем», то это и есть то самое место. Вот крыша, вот элемент ограждения… С учетом оптического приближения, Сон Рёль мог снимать из любой точки этого двора. Например, спрятавшись за своей машиной, чтобы подольше сохранить инкогнито. Видимо, когда его обнаружили, ему не оставалось ничего, кроме как, уехать. Играть в догонялки на этих улицах лично я бы стала только под угрозой смерти. Несколько долгих минут я просто стояла, глядя на слепые, едва различимые, квадратики окон и плоскую террасу крыши. Значит, здесь… Здесь живёт Со Мун Джо. И, возможно, прямо сейчас он в одной из этих крохотных комнат, которые так любят показывать в социальной рекламе. Что-то среднее между шкафом и контейнером для хранения ненужных вещей. Я не задумывалась над тем, почему он выбрал жить здесь. Большинство из нас, взрослых людей, чьё детство прошло вне нормальной семьи, буквально тянуло к чему-то, что напоминало привычный уклад. И даже лучше, если это была любовь к болезненному, ограничивающему минимализму, а не патологическое накопительство или неудержимый шопинг в попытке компенсировать голодное и холодное детство. Меня, скорее, гипнотизировала сама мысль о том, что я, возможно, стою под его окном — незамеченная, неузнанная, почти бесплотная, как и положено воспоминанию. Подойдя ко входу, я остановилась, буквально заледенев от дождя и ветра. Звенящая тревожность этого дня обрушилась на меня, точно волна — на берег. И мне вдруг стало абсолютно всё равно, будто я действительно впала в ступор, близкий к анабиозу, эмоционально сливаясь с окружающим меня городом, став неотличимой от бетонных стен и увитых живучим плющом заборов. Что мне стоило подняться и спросить, действительно ли я не ошиблась? Я колебалась. И это чувство, оставшееся моим единственным переживанием теперь, вновь и вновь щекотало мне нервы: так пламя свечи то лижет стекло лампады, то отшатывается от него, оставляя жирный чёрный след копоти. Снова и снова… Что-то среднее между психомазохизмом и детским суеверием. Я закрыла глаза, позволяя дождевым каплям стекать по лицу. Было так холодно, что казалось, будто дождь идёт сквозь меня. Казалось, что даже сквозь закрытые веки я вижу красноватые отсветы… И переживаю самое сильное дежа вю в моей жизни. Когда-то давно, когда моим единственным домом была «Весна», у меня были мои братишки… Дык Чон, Дык Су и Мун Джо. Наша жизнь никогда не была простой, но мы держались вместе: особенно в этом нуждался Дык Чон, которому чаще остальных прилетало по голове — в буквальном смысле. Теперь, став взрослой, я понимала, что его интеллект был в достаточной степени сохранным, а привычка дурачиться появилась, скорее, как попытка казаться жалким и оттого безобидным. А тогда я пыталась защитить его, как могла — от великовозрастных дебилов, от воспитателей, которые не очень-то с нами носились. А иногда и от себя самого, когда он пытался себя изувечить. Мало кто знал об этом, но Дык Чону не было равных в умении сочинять страшные истории и леденящие кровь игры. Он никогда не пересказывал уже услышанное — всегда придумывал сам. Но для того, чтобы быть рассказчиком, он был слишком смешлив: зная, что будет в конце, он не мог удержаться, и вечно подхихикивал. Его брат-близнец Дык Су, наоборот, был молчуном — ему было проще что-то сделать, чем что-то сказать. Как и любого пиромана, его приводило в восторг пламя. Но, даже глядя в костёр, он только молча улыбался. Поэтому истории Дык Чона обычно рассказывал Мун Джо. У него был глубокий, почти гипнотический голос. И врождённое чутьё, позволяющее расставить все интонационные ловушки верно. Это чем-то напоминало спиритический сеанс или выступление чревовещателя. Мы садились в тесный кружок, склоняя друг к другу головы: Дык Чон шептал Мун Джо на ухо, прикрываясь ладошкой и посмеиваясь, Дык Су смотрел в пол, чуть улыбаясь, а я закрывала глаза, как только Мун Джо произносил: «Игра началась». В конце ему полагалось сказать: «Игра окончена» — и в те времена этого было достаточно, чтобы спать спокойно. Тогда, но не теперь. И мой психомазохизм, и мои детские суеверия росли из этих историй и из этого голоса. Мне было странно и страшно думать о том, что мне никогда не приходило в голову играть в одиночестве. Но теперь, стоя в пустом дворе на окраине Сеула, кажется, вечность спустя, я уже не могла остановиться. — Игра началась, — сказала я едва слышно, не открывая глаз. — Ты нашла этот дом и это место на крыше. У тебя с собой есть фотографии человека с лицом Луны, напившейся крови. Тебе передают привет твои забытые братья, которые о тебе не забыли. В этом доме живут людоеды и спрятаны мертвецы. Если тебя заметят жильцы — ты проиграешь. Если ты войдёшь в эту дверь — ты проиграешь. Если ты откроешь глаза прежде, чем повернёшься спиной к двери — ты проиграешь… Если не вернёшься домой к полуночи — ты проиграешь! Иди, откуда пришла, не оглядываясь. Ложись спать и не задавай больше дурацких вопросов. Тебе нельзя проиграть. Развернувшись лицом к лестнице, я прислушалась к себе самой, погружаясь в пучину собственного страха. Вместо недавнего холода пришёл почти лихорадочный жар. Подумав ещё немного, я добавила, стуча зубами, скорее, от нервного возбуждения: — Если кто-то назовёт тебя по имени до полуночи — ты выиграла. Открыв, наконец, глаза, я вздрогнула от неожиданности. Передо мной, несколькими ступеньками ниже, стоял человек в тёмном пальто. Со Мун Джо. Верхнюю часть его лица прикрывал плотный чёрный купол раскрытого зонта, и я не видела, куда именно направлен его взгляд — вообще не видела его глаз. Но на его губах мне почудилась уже виденная мной призрачная улыбка. Мне стало жутко и горячо, но я помнила, что игра не окончена. А ещё я понятия не имела, сколько времени он вот так стоял у меня за спиной. Он сделал шаг, потом другой, сокращая разделяющее нас расстояние. В какой-то момент мне показалось, что он снова пройдёт мимо, как тогда. Вместо этого он бегло оглядел двор, потом посмотрел вверх, очевидно, оценивая, как там дела на крыше. А потом встал рядом со мной — так, чтобы под его зонтиком оказались мы оба. Спрятал меня от дождя и, казалось, от всего мира. Это был момент, достойный любой дорамы. Здесь могла бы играть музыка. Я легко могла представить какую-нибудь романтичную песню, вроде «Я вернусь к тебе с первым снегом» в исполнении Эйли. Вместо этого стучал дождь и медленно, но почти закономерно синхронизировались шершавые звуки наших дыханий. Я успокаивалась, выдыхая, и слыша, как Мун Джо размеренно вдыхает и выдыхает. Я, скорее, понимала, чем чувствовала, что по моим горячим щекам прочерчивают дорожки сперва одна, а потом и вторая слеза. Я не могла и слова сказать, только смотрела. — Доброй ночи, Ким Соль Чжу, — сказал он, наконец. И улыбка на его ярких, чётко очерченных губах стала более очевидной. — Игра окончена. Ты выиграла. — Здравствуй, братец, — поклонившись, я на мгновение уткнулась лбом в его грудь, обтянутую кашемиром цвета чернил, и почти сразу отпрянула. Впрочем, не удержавшись, тут же пригладила широкий лацкан рукой. — Чудо, а не встреча! — я мгновенно уловила нарочитый сарказм в его голосе, но хотя бы без злости. — Дай, хоть посмотрю на тебя, сестрица… Да ты промокла вся! — Это всё дождь… — А это? Сырость не разводи, — сказал он, как говорил много-много раз до этого момента. — Соль Чжу… Под серьёзным взглядом этих тёмных глаз я не могла перестать улыбаться. И плакать. Ничего не говоря и ни о чём не спрашивая, я запустила руку в его волосы, отбрасывая длинную чёлку с лица. Да так и оставляя ладонь на его щеке, чувствуя пульсирующий жар не только в кончиках пальцев. Мун Джо по-прежнему держал зонт, и второй ладонью я накрыла его напряженную, явно замёрзшую руку. Он прикрыл глаза, так же точно, как и тогда, резко выдыхая через трепещущие ноздри. — Ох и жуткое место ты выбрал, братец… — сказала я чуть севшим голосом. На этот раз Со Мун Джо улыбнулся в полную силу, даже не пытаясь сдержать смешок. — Хах! Не бойся, сестрица. Я здесь самый жуткий, — заверил он меня, не открывая глаз. — Но ты всё равно пришла, не так ли? Если ты хочешь успеть домой до полуночи, тебе бы поторопиться. Значит, он слышал достаточно. Открыв глаза, Мун Джо смотрел на меня в упор, будто проверяя на прочность. Тёмный, влажный, тягучий взгляд… Будто дождливая ночь была не только вокруг меня, но и прямо передо мной, подсматривая за нами через эту пару взволнованно расширенных зрачков. На его виске под моими пальцами лихорадочно билась жилка — вот, пожалуй, и всё, что выдавало его волнение. — Поторапливаешь меня? Уже насмотрелся? Я же выиграла, нет? — А ты? Ты насмотрелась? — он горько усмехнулся. — Всегда можно начать другую игру. Только правила в ней будут мои, Ким Соль Чжу. Так что… — Мун Джо вздохнул, накрывая мою ладонь у себя на щеке своей на пару мгновений, прежде, чем передать мне свой зонтик. Теперь он удерживал мои руки в своих, а я смотрела на него во все глаза. — Мун Джо… — Я уверен, что мы ещё поговорим. Нам же есть, что вспомнить, правда? У нас ведь так много общего… И я не уверен, что сделал достаточно, чтобы этого не случилось, прости. Но теперь, — он прикусил губу, улыбаясь. — Прямо сейчас… Соль Чжу, душа моя, уходи. В любое другое время и в любом другом месте я к твоим услугам, но не теперь и не здесь. Я открыла было рот, чтобы спросить, почему он так уверен в том, что я смогу отыскать его. Но он просто покачал головой, призывая меня молчать. — Уходи так быстро, как сможешь, Ким Соль Чжу. И лучше бы тебе столкнуть меня с этой чёртовой лестницы… О, не спрашивай, почему — я отвечу и так, — он почти смеялся, но за его показной весёлостью просвечивала та самая старая боль, которая отзывалась и во мне тоже. Склонившись к самому моему уху, он сперва выдохнул, а потом едва слышно сказал: — Потому что если я вцеплюсь, то уже не отстану. Так беги же! Игра началась. Мун Джо убрал руки в карманы, оставив мне зонтик и фантомное ощущение прикосновения где-то за ухом. Он сделал шаг наверх, обходя меня, но всё так же, как восемь лет назад на безымянном столичном перекрёстке, легонько задевая плечом. — Не оборачивайся — проиграешь, — предупредил он, под корень срезая моё желание посмотреть на него ещё раз. Чтобы доставить меня в отель к полуночи, таксисту пришлось действительно гнать едва ли не по встречной. На моё счастье, всю обратную дорогу он ни о чём не спрашивал, зато безостановочно травил байки о Сеуле и сеульцах, вынуждая меня хохотать, точно полоумную. Он и сам смеялся вместе со мной, а потом не взял-таки с меня денег за простой. Святой человек, не иначе… Заметил ли он, насколько мне полегчало после нашей поездки? Поднявшись в номер, я приняла душ, смывая с себя этот бесконечный день, согреваясь и с удивлением обнаруживая свою голову блаженно пустой — только шипящие пузырьки недавнего смеха. Забравшись под одеяло, я почти мгновенно уснула без сновидений. Что ж. Игра началась, и мне нельзя проиграть.